— Рота, подъём! Живо, живо, живо, я сказал!

Кто-то выругался.

Кто-то с первого раза не понял, где находится.

Кто-то сдёрнул одеяло с соседа.

Артём вскочил почти сразу.

Тело действовало быстрее головы: ноги нашли тапки, руки натянули форму, автоматическим движением он проверил, всё ли на месте.

Данила, соскочив с верхней койки, едва не впечатался в шкаф.

— Что за издевательство, — прошипел он. — Солнце ещё не встало, а мы уже должны вставать.

— Добро пожаловать в армию, — отозвался Артём. — Здесь время не твой друг.

На улице было темно и сыро.

Плац блестел от ночной влаги.

Вдох — и холодный воздух ударяет в грудь.

Они построились.

Кто-то стоял, покачиваясь.

Кто-то уже собрался в тугий ком.

Старший прошёлся вдоль шеренги.

— Так, вороньё, — сказал он. — Сейчас будет зарядка. Это не наказание, это помощь вашему хилому организму понять, что он ещё жив. Беги — живёшь. Стоишь — мёртвый.

Тридцать минут бега трусцой вокруг плаца показались вечностью.

У кого-то начало колоть в боку на третьем круге.

У кого-то на четвёртом отказались ноги.

Кто-то попытался сойти с дистанции и получил взгляд Старшего, после которого ноги сами нашли силы продолжить.

Артём чувствовал, как рубит по мышцам, как лёгкие раскачиваются на связках.

Но ещё он чувствовал, что тянет.

Раньше после такого бега он бы валился в ноль. Сейчас — да, тяжело, но не в смерть.

Хорошая нагрузка, отметила Эйда. Сердце работает ровно. Есть смысл увеличить естественный запас выносливости. Позже рекомендую перераспределить ресурс на этот параметр.

«Учтём», — выдохнул он про себя, стараясь не сбиться с дыхания.

Когда они добежали, многие падали на месте.

Старший только фыркнул:

— Упасть вы всегда успеете. Сейчас отжались, потом упадёте.

После зарядки и завтрака, съеденного так быстро, что он не успел почувствовать вкуса, начались строевые занятия.

— Нога не ваша, нога принадлежит строю, — объяснял Старший. — Вы сейчас не индивидуальности, а ровная линия. Хотите выделиться — сначала научитесь в линию попадать.

На первых проходах их строя не было, был художественный беспорядок.

Кто-то всё время путал левую и правую.

Кто-то, поворачиваясь, обязательно задевал соседа локтем.

— Лазарев, ты куда смотришь? — рявкнул Старший в какой-то момент. — На горизонте у тебя там что? Оазис свободы?

— Никак нет, товарищ сержант, — ответил он, поправляя шаг.

— Тогда свой взгляд — туда, куда смотрит взвод. Остальное тебе не надо.

Рядом Данила, запнувшись, чуть не вылетел из строя.

— Панфёров, ты что, решил персональный выход устроить? — сержант даже не остановился. — Назад, в строй. Тебе ещё рано становиться отдельной боевой единицей. Сначала научись идти ровно.

Постепенно шаблон прошёл.

Шаги стали попадать в ритм.

Корпуса перестали болтаться, как у случайных прохожих.

Вечером ноги гудели, как будто по ним прошёл каток.

Сушилка.

Само её слово жило у старослужащих отдельной жизнью.

Узкое помещение с натянутыми тросами и тёмным воздухом, пропитанным запахом влажной ткани и обуви, стало местом первой попытки поговорить с ним по-другому.

— Лазарев, — окликнул кто-то после того, как они отнесли мокрую форму. — Зайди на минутку.

Он обернулся.

У двери в сушилку стоял контрактник лет тридцати, сухощавый, с резкими скулами и прищуром, который сразу напоминал всех уличных авторитетов одновременно.

С ним ещё двое помоложе, но с тем же выражением «я здесь давно».

— Чего? — спросил Артём.

— Поговорим, — сказал старший. — Не напрягайся, это пока не страшно.

Он вошёл в сушилку.

Дверь закрылась.

Внутри было душно.

Ряды висящей формы, сапоги, нашивки.

— Как зовут? — спросил контрактник, хотя имена наверняка уже видел в списках.

— Артём, — ответил он. — Лазарев.

— Я — Шепелев, — сказал тот. — Запомни. Не потому что я какой-то великий, а потому что я здесь дольше, чем ты вообще в армии существуешь.