Чуть выше — чёрный глаз камеры.

— Красота, — пробурчал Данила. — На открытку не пойдёт, но в память врежется.

— Рты закрыли, — рявкнул сержант у выхода из автобуса. — На плац бегом марш.

В воздухе пахло весной, сырой землёй и чем-то ещё — смесью солярки, металла и старой краски.

Их выгрузили из автобуса и выстроили в две шеренги.

Кто-то пытался пошутить, кому-то было не до шуток.

Из административного здания вышел невысокий, плотный мужчина лет сорока с чуть поседевшими висками. Фуражка сидела ровно, ремень застёгнут туго. Он окинул строй взглядом так, будто давно видел через людей насквозь.

— Рота, смирно, — взревел сержант.

— Вольно, — сказал мужчина, даже не повышая голоса.

Гул голосов стих сам собой.

Он подошёл ближе.

— Так, — произнёс он, будто проверяя, как звучит его голос в этой тишине. — Граждане призывники. Пока ещё граждане. Меня зовут капитан Стрелецкий. В ближайшее время вы будете слышать мою фамилию чаще, чем собственную. Сразу предупреждаю: я не ваш враг, но и не ваш товарищ по кружке чая.

Он прошёлся вдоль строя, не торопясь.

— Кто-то из вас приходил сюда с мыслью, что армия — это про форму на фотки и истории потом в баре, — продолжил он. — Кто-то — что это тупая обязаловка. Кто-то, возможно, уже успел нагуглить, что в армии в двадцать первом веке всё по-другому, всё гуманно, с психологами, мягкими подушками и трёхразовым обниманием. Рад вас разочаровать: здесь всё просто. Есть приказ. Есть вы. Есть вероятность, что вы этот приказ переживёте. Всё остальное вторично.

Кто-то тихо дернул плечом от такой прямоты.

— Сейчас, — сказал капитан, — вас проведут через контроль, оформят, постригут и поселят. Завтра вы начнёте понимать, куда попали. Вопросы по существу есть?

Тишина была ответом.

— По несущему тоже можно, — добавил он. — Если вдруг кто-то хочет спросить, можно ли уже идти домой.

В строю кто-то хихикнул.

— Нет? Тогда работаем, — он кивнул. — Сержант, забирай своих.

Старший сержант, тот самый, что уже успел на них наорать, вышел вперёд:

— Отделение, направо. На КПП шагом марш. Не растягиваться, не отставать, не падать по дороге — с пола не поднимаю.

— Ох ты, — тихо сказал Данила, когда они тронулись. — Какой милый человек. Прямо домашний.

— Это он пока размялся, — ответил Артём. — Подождём, пока его по-настоящему раззадорит.

Контрольно-пропускной пункт больше напоминал небольшое банковское отделение, чем армейский коридор.

Стойки. За каждой — человек в форме перед монитором.

Сбоку — рамка металлодетектора.

Рядом — пластиковые подносы для вещей.

— Следующий, — крикнули с левой стойки. — Лазарев, давай.

Артём подошёл, положил на стойку паспорт. За ним — телефон.

Офицер с усталым лицом повёл глазами по экрану.

— Лазарев, Артём Николаевич, — пробормотал он. — Дата рождения… Белоярск… повестка доставлена через Госуслуги… подтверждение прочтения есть. Всё по закону. Поздравляю, государство тебя заметило.

— Долго шло, — сказал Артём. — Лет восемнадцать.

— Государство терпеливое, — отозвался тот. — Главное, что ты теперь никуда не денешься. Телефон сюда.

Он показал на поднос.

— Прямо сейчас? — уточнил Артём.

— Прямо сейчас, — подтвердил офицер. — Всё равно пользоваться не дадут. Пока что он тебе только мешает понять, что ты уже здесь.

— А потом? — спросил он.

— Потом, если повезёт, увидишь его ещё раз, — пожал плечами мужчина. — Я, конечно, могу сказать, что обязательно увидишь, но мне уже не восемнадцать, врать красиво разучился.

Артём положил телефон.

Ощущение было, как будто он оставляет часть своей прежней жизни в камере хранения.

Через проход Данила разыгрывал свой спектакль.

— Фамилия?

— Панфёров.

— Имя, отчество?

— Данила… Эм… Эдуардович.

— Телефон.

— А если он у меня сломан?

— Тогда сдадим сломанный, — совершенно серьёзно ответил офицер. — Справка об этом не является основанием для освобождения от службы.

— Я проверил, — вздохнул Данила. — Он рабочий. Просто было интересно, вдруг прокатит.