— С тем, чтобы идти дальше, — ответил Данила. — Ну, со всем этим. Я вот думаю… Может, надо было заболеть в самый охрененный момент.

— Ты бы заболел, тебя бы подлечили, и ты был бы здесь, — сказал он. — Только позже и в ещё более задрипанном настроении.

— Ты оптимист, — вздохнул Данила.

— Я реалист с плохим опытом, — усмехнулся он. — Мы уже здесь. Можно пытаться выкручиваться. Или попытаться бежать от того, от чего не убежишь.

Наступила пауза.

— Знаешь, — сказал Данила, — если честно… Я рад, что ты рядом.

— Я тоже, — признался Артём. — С одним Данилой в армии веселее. А ещё кто будет говорить за меня глупости и отвлекать сержанта?

— Вот это уже честный ответ, — шепнул тот. — Всё, давай спать. Завтра нас опять будут делать красивыми для парада.

— Нас будут делать не для парада, — сказал он. — Нас будут делать для того, чтобы бросать туда, где ломается всё. Так что учись. Быстрее всех.

— Ты как капитан говоришь, — проворчал Данила. — Ему бы понравилось.

— Не знаю, — ответил он. — Мне пока самому не очень нравится.

На него накатила усталость.

Глаза закрылись сами.

Учебка переваривала их снаружи.

Эйда — изнутри.

И пока ещё никто, кроме него, не понимал, что в этой казарме вместе с обычными «срочниками» живёт носитель чужой, очень далёкой от Земли системы, которая тоже проходила свою учебку — на нём.

К этому утру они уже умели вставать по крику Старшего, ещё до того, как мозг поймёт, кто они, где они и зачем живут.

Тело Артёма вставало первым.

Голова догоняла где-то на этапе застёгивания ремня.

Он проснулся с ощущением, что сон оборвали на середине важной мысли. Секунда дезориентации, взгляд в потолок, шорох одеял по казарме, и голос Старшего рванул по воздуху:

— Рота, подъём! Считаю до десяти, потом добиваю выживших!

Кто-то застонал.

Кто-то ругнулся.

Где-то в углу кто-то умудрился упасть с верхней койки и обещал убить того, кто придумал двухъярусные конструкции.

Эйда отметилась мягким прикосновением где-то в глубине головы:

Пульс. Давление. Сон фрагментарный, но восстановление мышечных тканей удовлетворительное. Рекомендую не падать при вставании.

Благодарю за ценные советы, — мысленно буркнул он, соскальзывая с койки на пол.

Панфёров Данил Сергеевич, известный в узком кругу как главный заводила этой казармы, свесился сверху, растрёпанный и злой:

— Объясни мне, Артём Николаевич, какой идиот решил, что человек должен вставать до рассвета?

— Тот же, который написал устав, — ответил Артём, нащупывая сапоги. — И, кажется, он ещё жив.

— Надо бы уточнить, — пробормотал Данил. — Вдруг уже нет. Тогда мы тут по инерции мучаемся.

— Панфёров, — рявкнул Старший с прохода, будто услышал через стенку. — Встань сначала. Потом будешь мучиться.

— Есть мучиться после вставания, товарищ старший сержант, — отозвался Данил чисто автоматически.

Кто-то фыркнул, стараясь спрятать смех в воротнике.

Сегодня утро было странным уже на построении.

Обычно всё просто:

зарядка, строевая, короткий инструктаж, поехали дальше.

Но сейчас на плацу, помимо привычной роты, выстроили ещё людей из соседней казармы. Командиры суетились чуть больше обычного. Стрелецкий стоял в стороне, с кем-то разговаривал, периодически кивая.

— Мне это не нравится, — тихо сказал Данил, пока они дышали морозным воздухом. — Слишком много начальства. В моём опыте это либо большие неприятности, либо большие работы.

— А третьего не дано? — спросил Артём.

— Третье — это увольнение, — ответил тот. — Но это уже сказки для детей.

Старший прошёлся вдоль строя, оценивая, кто способен стоять ровно, а кто превращается в кучу одежды на двух ногах.

— Так, бойцы, — сказал он, отходя чуть в сторону. — Сейчас для вас выступит капитан Стрелецкий. Можете не хлопать, он не артист. Слушать придётся внимательно. То, что он скажет, повлияет на то, как вы будете тут служить дальше. А может, и на то, будете ли вообще.

Он кивнул капитану и отошёл.