За кадром — кадры: горящие станции, выбитые мосты, трассы, по которым тянутся колонны машин.

— Война технологий, — тихо сказал кто-то в палате. — Они теперь бьют не по людям, а по железкам. Только люди всё равно под этими железками стоят.

— Война технологий, — повторил Артём про себя.

В его голове эта фраза звучала иначе.

Он видел:

— орбитальные платформы, чувствительные к кибератакам;

— дроны, которые можно ослепить помехами;

— медботов, которых можно взломать;

— модули, которые падали когда-то с чужих кораблей и впивались людям в затылок.

Война технологий — это не только про радары и спутники.

Это и про него.

Про человека, который стал не только солдатом, но и носителем чужой системы.

— Знаешь, — сказал он в тишине, обращаясь к Эйде, — если посмотреть на всё со стороны, мы с тобой — тоже оружие. Не на уровне орбиталки, но всё-таки.

Это зависит от использования, ответила она. Оружие — это инструмент, применяемый с определённой целью. Ты пока принимаешь решения сам.

«Пока», — отметил он.

— А ты? — спросил. — Если бы у тебя был выбор, ты бы стала… кем?

Вопрос звучал странно даже для него.

Эйда замолчала на секунду дольше обычного.

Моя исходная цель — адаптация и выживание носителя в любых условиях, сказала она. Если рассматривать это как «выбор», я бы выбрала продолжать выполнять эту цель.

Потом добавила:

— Сейчас — с поправкой на то, что носитель называет «оставаться человеком».

Хитрая ты, — подумал он. — Уже и тезисы мои цитируешь.

Он закрыл глаза.

За стеной кто-то громко ругался — видимо, медбот перепутал очередность процедур.

По коридору проходила группа — слышно было шорох бахил и металлический лязг. Возможно, везли ещё одного.

О том, что сегодня дают связь, сначала стало известно из шёпота.

— Слышь, — Горелов подтянулся на локтях, — там, кажется, связь открыли. Настоящую, не эту вашу психотерапию.

— Какую ещё? — буркнул Кудрявцев. — Телепатическую?

— Телефонную, мать её, — сержант кивнул в сторону двери. — Видал, дежурный с распечаткой ходил? Там список счастливчиков. Ну тех, кто ещё жив и говорить умеет.

Через пару минут слух подтвердился: в палату заглянул молодой лейтенант связи, помятый, с красными глазами.

— Так, бойцы, — объявил он, — госпиталь выбил полтора часа окна по защищённым каналам. Звонки только по «белым» номерам, без подробностей. В очередь записываю.

Он достал планшет, провёл пальцем.

— Панфёров Данил Сергеевич?

— Тут я, — отозвался Данил, приподнимаясь. — Можно желательно ближе к началу, пока мама не решила, что я уже умер.

— Можно, — кивнул лейтенант. — Лазарев Артём Николаевич?

— Я, — сказал Артём.

— Тоже в первой группе, — без выражения сообщил тот. — У вас там отметка. Семья на горячую линию выходила.

Он поднял глаза.

— Остальные — по мере возможности. У кого родня не вылезала на горячую, тем попозже. Ничего личного, просто у кого истерика больше, тому быстрее успокоительное.

— Логистика паники, — хмыкнул Горелов. — Современный мир.

— Тебя тоже вызову, сержант, не переживай, — сказал лейтенант. — Ты у нас тут главный поставщик жалоб.

Комната связи оказалась обычным тесным кабинетом с двумя рядами стоек. На каждой — по терминалу: экран, гарнитура, сканер для идентификации. На стене — плакат про недопустимость разглашения сведений, рядом — ведро с окурками, хотя курить внутри было «строго запрещено».

— Романтика, — пробормотал Данил, когда их, двух калек на креслах, вкатила сюда санитарка. — Я себя прям чувствую шпионом. Не хватает только лампы в глаза.

— Могу палец в глаз засунуть, если поможет, — отозвалась она.

Лейтенант связи водил руками, распределяя по терминалам.

— Так, первый — сюда, второй — сюда. Звонки ограничены, пять — семь минут на каждого. Не забываем: никаких подробностей о дислокации, задачах, потерях, технике. Всё, что хочется рассказать — расскажите потом, во сне. Там ФСБ не подслушивает.

— Ещё скажи, что и орбиталки во сне не лупят, — буркнул Данил.

— Пока не научились, — ответил лейтенант.