Артём почувствовал, как внутри него что-то сжалось.

Две недели в безопасном, тёплом госпитале.

Звучало как неплохой приз, если забыть, что пока он сидит здесь, другие будут там.

Эйда не вмешивалась, но он ощущал, как она вспоминает десятки сценариев.

Проценты, вероятности, потенциальные исходы.

— С уважением ко всем вашим регалиям, — сказал он, подбирая слова, — но я здесь не для того, чтобы побить рекорды по лечению.

Он перевёл взгляд на медофицера.

— Товарищ капитан, часть сейчас не в тылу сидит. Там людей не хватает. Если вы меня оставите тут на две недели просто потому, что моя физиология выглядит красиво на бумаге, а не потому, что я реально небоеспособен…

Он пожал плечами.

— Я офигенно благодарен за ремонт, правда. Но моя совесть и так уже скрипит.

В кабинете повисла пауза.

Яшин, психиатр, внимательнее присмотрелся.

— Вы в состоянии осознавать риски возвращения в строй? — спокойно спросил он. — Без героического тумана?

— Более чем, — ответил Артём. — Я знаю, как это — когда на тебя сверху падает три тонны перекрытий. Я знаю, как это — вытаскивать людей и считать, сколько ещё не вытащишь.

Он вздохнул.

— И да. Я знаю, что могу туда вернуться и не выйти. Но вот сидеть здесь и смотреть, как другие туда идут вместо меня, когда я могу работать… Это для меня хуже.

Психиатр на секунду прикрыл глаза, явно слушая не только слова, но и то, что за ними.

— Нейрообработка, устойчивость, — тихо пробормотал он, глядя в свои записи. — Действительно… интересно.

Полковник-врач ругнулся себе под нос.

— Ладно, — сказал он наконец. — Официально: по состоянию здоровья Лазарев может быть признан годным с незначительными ограничениями.

Он посмотрел на медофицера.

— Рекомендация: дозированная нагрузка, не бросать сразу под орбитальные удары, не таскать броню за троих.

— Приму к сведению, — сухо ответил капитан. — Но обещать ничего не буду. У нас сейчас не та фаза войны, чтобы выбирать идеальные условия.

— Я понял, — кивнул Артём.

Яшин снова заговорил:

— В таком случае, я фиксирую: по психическому состоянию устойчив, к стрессу адаптируется, признаков острого расстройства нет. Поэтому выписка уже не за горами

Он слегка улыбнулся краешком губ.

Через двое суток его выписали.

Не с песнями и оркестром.

Пара подписей, пара печатей, сухое:

— Годен. Ограничения по бегу на длинные дистанции ближайший месяц. Силовые — под контролем.

Медбот, который последние дни возил его по коридорам, на прощание выдал:

— Пациент 12, желаю вам не возвращаться ко мне слишком быстро.

— Это было почти трогательно, — сказал Артём. — Если я слишком быстро вернусь, это значит, что вы плохо работали.

— Моя эффективность зависит от многих внешних факторов, — обиделся бот. — Включая вашу способность избегать попадания под орбитальный огонь.

— Буду стараться, — пообещал он.

Часть встретила его без пафоса.

На плацу дул привычный мерзкий ветер, небо было низким, серым.

Бойцы куда-то торопились, техника ревела, робо-мулы везли ящики.

У ворот медроты его подхватил уже знакомый силуэт.

— Гляньте-ка, кого строители вернули, — протянул Горелов, поднимая бровь. — Наш личный талисман кирпичного дождя.

— Ты когда научишься просто говорить «привет», как нормальные люди? — спросил Артём, сжимая протянутую руку.

Сжал — и почувствовал, как легко, почти без усилий, удерживает массивного сержанта.

Тот тоже почувствовал, прищурился.

— Ты чего меня, как котёнка, тянешь, а? — подозрительно спросил он. — Тебе там в госпитале что, протезы из титана вставили?

— Кости подшаманили, — отмахнулся Артём. — И немного мышцы. Полезное побочное действие выживания.

Чуть позади стоял Данил, придя вместе с Артёмом, в полевой форме, но с лёгким налётом штабной усталости.

— Здорово, терминатор, — ухмыльнулся он. — Я уже думал, что тебя там или разбирают на органы, или переквалифицируют в экспонат.

— Не дождёшься, — ответил Артём. — Хотя органы они там прощупали основательно, да.

Он внимательно посмотрел на друга.

У того под глазами залегли тени, плечи опали, но взгляд был живой, цепкий.