— Я же, сука, говорил, что хочу красиво… — начал он.

— Возвращайся сначала домой, — перебил его Артём, устроившись на своей нижней койке. — А потом уже будешь выбирать, как красиво.

Он помолчал.

— Иди к психологу, Дим. Серьёзно. Она не так страшна, как кажется.

— Ты что, уже записался? — удивился кто-то.

— Нет, — честно сказал Артём. — Но думаю об этом.

Эйда внутри отреагировала:

Психологическая разгрузка снижает вероятность долговременных нарушений. Рекомендую.

Рекомендатель нашёлся, — мысленно буркнул он. — Ты сама мне мозги перепаиваешь по ночам, и ещё переживаешь за их сохранность.

— Ты вообще стал странный после леса, — заметил Данил. — Сначала драки на выпускном, теперь по люкам прыгаешь, коробки обезоруживаешь… Может, тебя там ночью инопланетяне подписали на премиум-подписку?

— Тебя тоже забрать? — спокойно спросил Артём.

— Не, — Панфёров поднял руки. — Я старый добрый смертный человек, судя по всему. Мне ещё внукам рассказывать, как я в бронемультике сидел.

Он перевёл взгляд на своих ботинки.

— Тём, — уже тише сказал он, — спасибо, что до люка добежал.

Он замялся.

— Если бы он к нам вышел… я ж там один с железками сижу. Захоти он — и всё, оператор Панфёров превратился бы в фарш.

— Ты мне ещё цветы пришли, — сказал Артём. — На гражданке. В часть не надо, тут не оценят.

— На гражданке я тебе пришлю налоговую, — буркнул тот. — Чтобы тебе не скучно было.

Прошло несколько месяцев.

Сначала казалось, что каждый день после операции будет таким же острым, как те первые сутки.

Но армия умела шлифовать острые углы — уставом, режимом, работой.

Утренние подъемы, физо, стрельбы, занятия в тренажёрах, новые сценарии в VR — где они снова и снова проигрывали различные варианты засады, работы с роем, взаимодействия с БОТами.

Иногда их роту гоняли на охрану периметра, иногда — на короткие выходы в поле, где ничего не происходило, кроме дождя и грязи.

Пахом сочинял теории заговора о том, как высшее руководство специально чередует ад и рутину, чтобы солдаты не привыкли ни к тому ни к другому.

Лукьянов за это время научился работать одной рукой лучше, чем некоторые двумя — Эйда периодически подмечала у Артёма, как тот адаптируется чисто человеческими силами: переучивает хват, меняет стойку.

Сомову поставили протез глаза — грубоватый, но рабочий.

Он теперь шутил, что видит мир в два раза честнее.

Дроздова не стало.

О нём говорили мало.

Сначала — часто, с горечью. Потом всё реже.

Но его койка ещё долго оставалась пустой, и каждый раз, проходя мимо, кто-то автоматически останавливался взглядом.

Артём за эти месяцы как будто чуть вытянулся, стал суше.

Челюсть окрепла, в движениях прибавилось той экономной плавности, которая появляется у людей, постоянно работающих на грани силы и усталости.

Выносливость, поднятая Эйдой, позволяла ему бегать кроссы и марш-броски так, как остальные только матерились.

Резерв помогал в самые тяжёлые участки, когда нужно было добежать, доползти, дотянуть.

Боевой анализ включался на полигоне и в VR автоматически: стоило ему увидеть чужую стойку, хват оружия, — мозг тут же докручивал, откуда придёт удар, и как человек будет двигаться.

Он старался не светить этим слишком явно.

Мир не любит аномалии.

Да и сам он не горел желанием превратиться в цирковую обезьяну.

И вот как-то вечером, после очередного дня, расписанного по минутам, Старший зашёл в казарму с выражением лица, которое означало: сейчас будет что-то необычное.

— Так, детский сад, — сказал он, — хорош новостную ленту додумывать. Сейчас у вас будет праздник души.

Он поднял руку, держа бумагу.

— Командование выделило вам окно связи. Полчаса.

По казарме прошёл гул.

— Не орать, — тут же добавил он. — Поясняю для тех, кому в туалет без объяснений страшно.

Он развернул листок.

— Сегодня у нас десятый месяц вашей красочной службы. Поздравляю. До конца весёлого аттракциона под названием «спецподготовка срочников» осталось пять месяцев.

Кто-то тихо свистнул.

— В связи с тем, что вы пока ещё живы и даже кое-что умеете, родина решила позволить вам позвонить тем, кто вас сюда изначально не отпускал.

Смешки.