Кто-то наоборот, шёл, уткнувшись глазами в пол, стиснув зубы после криков в трубке.

Данил сидел на ступеньке, ёрзал.

— Ну что? — спросил он, увидев Артёма. — Как там твой родительский комитет?

Артём устало улыбнулся.

— Мама меня чуть не убила по телефону. Отец решил подождать до возвращения. Егор выделил мне два лайка и одну подписку.

Он сел рядом.

— Твои?

— Ой… — Данил закатил глаза. — Мама сначала ревела, потом ругалась, потом опять ревела. Сказала, что если я ещё раз подпишусь на что-то «специальное», она меня выпишет из наследства, а квартиру отдаст коту.

Он фыркнул.

— Батя молчал почти всю дорогу, только в конце сказал: «Не геройствуй там. Герои обычно под памятниками лежат».

Он пожал плечами.

— Я ему доверяю. Он старый циник.

Он вдруг посерьёзнел.

— Слушай, Тём… они же там реально переживают. Я по голосу слышу. А мы им тут врали про «одну единственную операцию»…

— Ну а что им говорить? — вздохнул Артём. — Что нас ещё, как минимум, пару раз туда отправят?

Он тихо добавил:

— И пока это правда. Эта операция — первая и единственная. Остальное — тренировки.

Он смял фуражку в руках.

— Я им пообещал, что вернусь. Хочется хоть раз держать слово.

Время до отбоя потянулось странным.

Кто-то ещё шёл звонить.

Кто-то ждал, обсуждая чужие разговоры.

Илья, выйдя из кабины, плюхнулся на кровать и долго молчал, а потом вдруг сказал:

— У меня отец сказал: «Ты же сам подписывался. Чего теперь ноешь?» А я вроде и не ною. Просто…

Он развёл руками.

— Просто захотелось, чтобы хоть кто-то сказал, что я молодец.

— Скажи себе сам, — усмехнулся Пахом. — А мы тебе потом подмигнём, если будешь сильно выпендриваться.

Лукьянов, уложенный в медблок, потом рассказывал, что его мать орала в трубку так, что, казалось, пропитала связь слезами.

Он, конечно, сделал вид, что ему пофиг. Но ночью его койку всё равно тихо трясло.

Конец дня встретили, как обычно, «отбоем» и погашенным светом.

Казарма погрузилась в полутьму.

Где-то кто-то шептался, кто-то тихо смеялся, кто-то уже спал, уткнувшись носом в подушку.

Артём лежал на спине, глядя в серый потолок.

Далёкий шум, дыхание близких людей, едва слышное поскрипывание кроватей.

Рука под простынёй слегка ныла в месте недавнего ранения.

— Ну что, герой, — шепнул из темноты Данил, свесившись с верхней койки. — Всё ещё считаешь, что это была хорошая идея — идти на спецподготовку?

— Спрашиваешь через десять месяцев, — так же тихо ответил он. — Поздно.

— Я вот думаю, — продолжил Панфёров, — что если я доживу до дембеля, то на гражданке за меня мать будет держаться, как за кредитную карту. Никуда больше не отпустит.

Он хмыкнул.

— А у нас осталось всего ничего. Пять месяцев. Смешное число. Почти как ещё одна жизнь.

— Пять месяцев — это двадцать с лишним недель, — заметил Илья из дальнего угла. — А двадцать с лишним недель — это хренова туча выходов, дежурств и тренажёров. Не обольщайся.

— Спасибо, математик, — ворчливо ответил Данил. — Без тебя бы я не догадался.

Эйда, терпеливо ждавшая, когда внешняя болтовня иссякнет, мягко подала голос:

Накопление адаптационного ресурса за последние месяцы: значительно. Возможные направления развития: улучшение стрессоустойчивости, углубление боевого анализа, усиление адаптации к изменению режима и окружающей среды.

«Стрессоустойчивость — это чтобы мне снились не рои, а единороги?» — устало подумал он.

Снижения вероятности повторных навязчивых картин, улучшение качества сна, уменьшение спонтанных реакций на резкие звуки, перечислила она сухо.

«Звучит, как реклама антидепрессантов», — он вздохнул.

— Ты чего сопишь? — пробормотал сверху Данил. — У тебя там кто-то под подушкой спорит?

— Блох гоняю, — отозвался Артём. — Спи давай.

Он повернулся на бок, зажмурился.

«Ладно, — сказал он Эйде. — Давай твой стрессоустойчивый пакет. Чуть-чуть. Без того, чтобы я стал поленом».

Подтверждаю. Начинаю лёгкую корректировку.

Внутри словно прошла тёплая волна. Не жар, как при серьёзных прокачках, а мягкий, приглушённый жар, как тёплая вода в ванне.

Где-то в глубине мозга, где он и так уже перестал считать себя хозяином, идёт работа: подкрутка гормонального фона, перераспределение связей, лёгкая «подушка» для самых резких реакций.

Бок чуть свело судорогой, плечи отпустило.

Дыхание стало ровнее.

Картинки дня вспыхивали ещё какое-то время: рой, кровь, люк, лицо Лукьянова, перекошенное от боли, мать у телефона…