— Мам, я жив. Целый. Немного поцарапан. Всё в порядке.

«Немного» — нож в руке, осколок в предплечье, царапина на щеке, ночные картинки с роями. Мелочи.

— Немного… — повторила она. — Это ты так думаешь.

Она выдохнула.

— Сын, ты сам выбрал эту подготовку. Да? Сам?

— Да, — он не стал юлить. — Сам.

Краем сознания почувствовал, как напрягся отец.

— Знаю, что вы недовольны, — добавил он. — Но… тут, как ни крути, лучше быть готовым, чем стоять с лопатой, когда по тебе стреляют.

Он чуть усмехнулся.

— И потом, ты же сама говорила: если уж куда-то вляпываться, то так, чтобы потом была польза. После этой подготовки мне обещали хорошие льготы, специальности. На гражданке это тоже пригодится.

— На гражданке… — Ольга тяжело вздохнула. — Чтобы до гражданки дожить, Тёма.

— Доживу, — тихо сказал он. — У меня слишком много причин вернуться.

Он попытался перевести разговор.

— Как вы там? Что в больнице? Как Егор? Где Марина? Она в Питере сейчас или снова по своим художкам ездит?

— Егор… — голос отца стал чуть мягче. — Сам скажет. Сейчас, секунду.

Послышалось шуршание, кто-то забрал трубку.

— Тёма! — раздался знакомый, чуть хрипловатый голос брата. В нём было и радость, и столько нервного напряжения, что у Артёма на секунду защипало глаза. — Слышь, ну ты даёшь. Мы тут новости смотрим, там что-нибудь взорвётся — мама сразу: «Это там, где наш?»

Он фыркнул.

— Я ей говорю: да он вообще в штабе чай пьёт. А сам сижу и думаю: лишь бы правда в штабе.

— Я чай не люблю, — сказал Артём. — Я им нервы пью.

Егор рассмеялся.

— Рассказывай давай, — засыпал он сразу, — как там твои роботы эти, БОТы, рои? Я тут в новостях видел, как по полигону железяка бегает, как собака, и стреляет. У вас такие есть?

Прапор, сидящий где-то в коридоре, понятно, всё слышал и наверняка отметил слово роботы у себя в мозгу, но пока молчал.

— Есть, — честно ответил Артём. — Только они не бегают, как в роликах, а чаще ломаются, как наши старые жигули. Но иногда делают полезные вещи.

Он чуть улыбнулся.

— А микророй на картинке выглядел бы красиво. Вживую — так себе. Лучше бы ты его только в играх видел.

— Ну ты живой — и ладно, — Егор шумно выдохнул. — Я тут учусь, как обещал. Поступил на программиста, короче. Не зря ты мне когда-то комп собирал.

Он похвастался.

— У нас там практики, вся хрень. Я всё думаю: вот вы там с железом по-военному, а я тут буду с железом по-своему. Может, когда вернёшься, сделаем что-нибудь нормальное. Не военное.

Он осёкся.

— Ты только, блин, вернись. Хорош?

— Вернусь, — повторил Артём, чувствуя, что и сам уже верит в эту фразу как в заклинание. — Мы же договаривались: ты становишься нормальным айтишником, я — кем-нибудь не совсем дураком, покупаем родителям дом. Не бросать же план.

Егор молчал пару секунд.

— Деревянный ты, — сказали они почти одновременно, и оба рассмеялись.

— Ладно, — Егор закашлялся, — мамка тут сейчас опять в слёзы уйдёт, я ей трубку верну. Марина, кстати, у подруги в Екате. Она тоже хочет с тобой поговорить, но там связь иногда обрывается. Может не успеть.

Он понизил голос.

— Если вдруг не успеет — я ей потом дам послушать запись. Тут вроде как обещали…

Пошуршало, трубку снова взяла мать.

— Времени мало, — сказала она уже спокойнее. — Не буду тебе мозг выносить. Просто знай: мы не рады твоему выбору, но это ничего не меняет. Ты — наш. И мы тебя ждём. Каждый день.

Голос дрогнул.

— И если ты там будешь лезть в каждую дырку… я приеду и сама тебя оттуда вытащу, понял?

— Понял, — тихо сказал он. — Люблю вас.

— Мы тоже, — сначала сказала она. Потом добавила, упрямо: — И не смей это забывать.

Трубка щёлкнула.

Связь оборвалась.

Он ещё пару секунд держал трубку у уха, слушая пустоту.

— Время, Лазарев, — сказал прапор, приоткрыв дверь. — Десять минут прошли. Не ты один тут с семьёй соскучился.

— Уже иду, — он опустил трубку, вышел.

За дверями узла связи стояла очередь — как в поликлинике, только лица не унылые, а измученные.

Кто-то, выйдя из кабины, улыбался — пусть вымученно, но хоть как-то.