В разговор встрял брат Перегрин:

– Они ведь не приступят к сносу здания через две недели, правда? Тогда только состоится сделка по продаже.

– Как только состоится сделка, – сказал брат Клеменс, – будет слишком поздно. Если мы не остановим сделку – ничто не спасет нас. Это наша единственная надежда.

Брат Эли, редко участвующий в обсуждениях, произнес:

– Они явятся с бульдозерами. Прям с утра, первого января.

Мы уставились на него.

– Почему ты так думаешь? – спросил брат Перегрин.

– Мы – источник проблем, – пояснил брат Эли. – Чем дольше мы здесь – тем больше проблем создаем. Но как только это здание снесут – проблемы исчезнут.

Поколение, пережившее Вьетнам, смотрит на жизнь иначе, чем большинство из нас – более цинично и, как я считаю, более метко.

– Ты имеешь в виду, – сказал брат Оливер, – они избавятся от нас просто ради избавления от нас, независимо от того, когда начнется строительство?

Брат Эли кивнул.

Брат Оливер склонил голову.

– Это не тот мир, о котором радел Иисус.

Повернувшись к брату Клеменсу он спросил:

– Это был наш последний шанс? Теперь нам ничего не остается, кроме как сдаться?

Изнеможенная поза и глухой голос брата Клеменса, казалось, говорили о том, что ответ «да», но он произнес:

– Не обязательно. Вероятно, мы кое-что можем сделать, выиграть немного времени и, может…

– Простите, – сказал я.

Брат Клеменс прервался и взглянул на меня.

– Брат?

– Я не думаю, – осторожно сказал я (а я терпеть не мог говорить таким образом), – что следует выкладывать все подробности наших планов, брат Клеменс.

Он не понял меня.

– Ты имеешь в виду, что это плохая примета? Суеверие, брат Бенедикт?

– Нет, я имею в виду не это, – сказал я. – Я хочу сказать, откуда Фрэнк Флэттери знал, что именно нужно сжечь? Как он узнал, что у нас есть что сжигать?

Теперь я привлек всеобщее внимание.

– О чем, во имя всего святого, ты говоришь, брат Бенедикт? – спросил брат Оливер.

– Вспомните, что сказал брат Сайлас несколько дней назад, – ответил я. – И брат Клеменс об этом тоже говорил. Что наш оригинальный договор аренды украли. И кто же его украл?

– Фрэнк Флэттери, – предположил брат Клеменс. – Очевидно, он проник сюда так же, как сегодня.

– Как он узнал, где искать? И как он узнал сегодня, где искать и что искать?

– Говори прямо, брат Бенедикт, – обратился ко мне брат Иларий. – Скажи в открытую.

– Ему наверняка помогал кто-то из нас, – заявил я.

Что за безрадостный выдался вечер. На протяжении всего ужина в трапезной царило молчание. И даже из кухни сегодня не доносился голос брата Лео, по своему обыкновению отчитывающего своих невольников.

Никакой гимнастики этим вечером, никаких боксерских поединков. Ни дискуссий, ни игры в шахматы. Никто даже не возжелал включить телевизор. Мы погрузились в раздумья, каждый сам по себе; большинство удалились в свои комнаты, и так странно было видеть их закрытые двери, ведь обычно мы оставляли их нараспашку.

Поначалу многие из братьев возмутились тем, что я сказал, или, во всяком случае, попытались возмутиться. Но какие могли быть доводы против? Оригинальный договор аренды был украден, сомнений в этом не оставалось. Фрэнк Флэттери пришел, чтобы сжечь копию и подтверждающие документы, а значит заранеезнал об их существовании. Стал бы он рисковать разоблачением, пробравшись за эти стены просто из любопытства? Нет, он явился только потому, что узнал о серьезной угрозе интересам Флэттери.

Могли ли мы подозревать друг друга? А с другой стороны: как мы могли не подозревать? Подозрение одного автоматически означало подозрение всех, поскольку если невозможно убедиться в виновности любого из нас, то столь же невозможно убедиться в его невиновности.

Взять, к примеру, брата Джерома. Невозможно? В большей или меньшей степени невозможно, чем брат Квилан? А брат Квилан – больше или меньше невозможен, чем брат Зебулон?

Ох, все это было невозможно.

Наше сообщество было сокрушено и раздавлено этой мыслью сильнее, чем это могли бы сделать бульдозеры ДИМП. Мы распались на молчаливые, угрюмые, недоверчивые сгустки материи. Никто не хотел встречаться взглядом с другими; никто не хотел видеть подозрение в чужих лицах, или чтобы такое же выражение заметили на его лице. И все ходили с опущенными головами, словно все были виновны.

А я был виновен больше всех. Знаю, это нелепо, но так оно и было. Хотя не я предал нас Флэттери, именно я принес дурные вести, и я чувствовал себя ответственным за их последствия. Сидя после ужина в своей комнате, вслушиваясь в тягостную тишину вокруг, я искренне жалел, что не оставил свои выводы при себе.