Этой ночью я почти не спал. Если б мне не приходилось думать о дилемме отца Банцолини, если б мне не приходилось думать о дилемме Эйлин Флэттери, если б мне не приходилось думать о своем будущем, и если б мне не приходилось думать о надвигающемся сносе монастыря, то был еще этот проклятый предатель, затесавшийся среди нас, о котором пришлось бы думать.

«Проклятый» в теологическом смысле. О, в очень даже теологическом.

– Брат Оливер, – обратился я к аббату на следующее утро.

Он тоже выглядел не выспавшимся, с затуманенными глазами; хорошо понимаю, как он себя чувствовал. Брат Оливер сидел на своем трехногом табурете перед своей последней «Мадонной с Младенцем», но с пустыми руками и полуотвернувшись от картины, размышляя о чем-то. Услышав меня, он прищурился, глядя на меня в растрачиваемом впустую холодном и ясном зимнем свете, вздохнул и сказал:

– Да, брат Бенедикт?

По его тону казалось, что спрашивает: какие ужасные вести я принес ему на этот раз?

– Могу ли я получить ваше разрешение, брат Оливер, отправиться в Странствие? – спросил я.

Это слегка привлекло его внимание.

– В Странствие?

– Я много думал об этом минувшей ночью, – сказал я, и аббат сочувственно вздохнул. – Считаю, я несу ответственность за то, что сейчас чувствуют все остальные. Ведь это я сказал всем, что один из нас…

– О, нет, брат, – прервал меня брат Оливер. Поднявшись с табурета, он положил руку мне на плечо. – Ты не должен винить себя, брат. Ты просто указал нам на то, что было очевидно для всех. Мне самому следовало сообразить, но это так… – Он сделал безвольный жест, завершая предложение.

– Да, я понимаю, – сказал я. – Но все же хочу что-то сделать, чтобы загладить свою вину.

– Здесь нечего заглаживать, брат.

– Я хочу сделать все, что в моих силах, – настаивал я.

Аббат снова вздохнул

– Хорошо. И что же ты собираешься предпринять?

– Я снова встречусь с Эйлин Флэттери.

Брат Оливер отпрянул в изумлении.

– Встретишься с ней? Зачем?

– Думаю, когда мы встречались в прошлый раз, она говорила мне правду, – сказал я. – Я не верю, что она такая же двуличная, как ее брат и отец. Возможно, она и правда попробует помочь нам, если поверит, что ее отец неправ.

– Помочь нам? Как она сможет помочь?

– Не знаю, – признался я. – Но, если я приду к ней, если расскажу о том, что сотворил ее брат, то смогу привлечь ее на нашу сторону. По крайней мере я могу попытаться.

Брат Оливер задумался.

– А как насчет… твоих собственных затруднений, брат?

– В этих обстоятельствах, – сказал я, – я уверен, что смогу их преодолеть.

Аббат вновь потрепал меня по плечу.

– Благословляю тебя, брат Бенедикт, – сказал он. – Получай мое разрешение и мою благодарность.

К этому времени я уже поднаторел в Странствиях и мог считаться практически опытным путешественником. Хотя я впервые вышел за пределы стен монастыря сам по себе, я уверенно шагал по 51-й улице, почти не испытывая тревоги. Я без происшествий добрался до Пенсильванского вокзала, нашел платформу железнодорожной ветки Лонг-Айленда и почти сразу сел на поезд до Сейвилла.

Первый этап пути в двухуровневом поезде с крошечными купе я проделал в компании Санта-Клауса, который то и дело прикладывался к пинтовой бутылке с чем-то сладко пахнущим, спрятанной в кармане его красного костюма. Седая борода, красный нос и огромный живот выглядели довольно правдоподобно, но вместо глубокого баса, которым обычно восклицают «хо-хо-хо!», он говорил хрипловатым, похожим на треск керамики голосом, словно слишком долго пробыл на улице в сырую погоду. Он хлебнул из бутылки, вытер губы красным рукавом, предложил выпить мне – я покачал головой, поблагодарив его легкой улыбкой – и сказал:

– Тяжеловата работенка.

– Согласен, – ответил я.

Санта-Клаус снова отхлебнул и предложил мне бутылку.

– Передумал?

– Нет, но все равно спасибо, – сказал я.

Попутчик пожал плечами, закрутил крышку бутылки и убрал ее в карман.

– Гребаные мелкие паршивцы, – проворчал он.

– Понимаю вас, – согласился я.

Санта-Клаус кивнул, задумчиво уставившись на свое отражение в стекле. Мы все еще ехали в туннеле, за окнами царила беспросветная тьма. Затем он снова повернулся ко мне и спросил:

– А чем ты промышляешь не в сезон?

– Прошу прощения?

Он взмахнул рукой с пальцами-сосисками.

– Ну, знаешь, после Рождества.

Поняв его заблуждение, я улыбнулся и ответил:

– Я продолжаю быть монахом.

Санта-Клаус заинтересовался.

– Да иди ты?

– Я настоящий монах, – подтвердил я.

До собеседника дошло, и он широко улыбнулся, показав полустертые коричневые зубы в просвете белоснежной бороды.

– Не гонишь? – сказал он. – Настоящий монах?