У братьев Флавиана и Сайласа поначалу родилась мысль о проведении расследования, и на какое-то время они даже увлекли этой идеей брата Клеменса, но когда все уже сказано и сделано – что еще расследовать? В нашей жизни не было секретов; мы знали друг друга так же хорошо, как самих себя. Был ли смысл допрашивать кого-то? «Где ты был в ночь на первое декабря?» Какой бы день вы не выбрали, ответ последует один и тот же: «Здесь, и ты прекрасно это знаешь, потому что видел меня. Ты бы заметил мое отсутствие». Мы не могли составить график передвижений людей, потому что мы не занимались передвижениями. Мы не могли отследить связи подозреваемых, потому что не общались ни с кем, кроме друг друга. Что еще можно было сделать, если виновный не признается?

Ничего.

Но как без этого признания, без окончательного и точного понимания – кто виновен, мы могли продолжать жить вместе? Никак не могли, и точка. Мы могли лишь сидеть, хандрить и надеяться, что вмешательство некой внешней силы изменит ситуацию.

Пока на меня не снизошло озарение.

Как еще назвать озарение, если не озарением? Существует два типа умозаключений, и озарение – второй из них. Первый тип – дедуктивное следствие – процесс нахождения пути к D на основе имеющихся A, B и C, его легко понять и объяснить. Но индуктивное следствие – процесс поиска D, когда у вас есть только 7, B и K – вещь совершенно неописуемая. Когда люди спрашивают писателей или изобретателей: «Откуда вы берете свои идеи?» они на самом деле просят их объяснить индуктивное озарение.

Сэр Артур Конан Дойл, создатель Шерлока Холмса, попытался в какой-то мере дать определение индуктивному следствию, написав в «Знаке четырех»: «Если исключить невозможное, то, что останется, и будет правдой, сколь бы невероятным оно ни казалось». Хотя автор не объяснил, как провести эту тонкую извилистую линию между невозможным и невероятным, определение обладает удобным прочным основанием, и его можно использовать для объяснения моего озарения. К примеру, какая-то часть моего мозга считала примерно так:

1. Невозможно, что кто-то из братьев в монастыре оказался предателем.

2. Невозможно, что Фрэнк Флэттери пришел и сжег наши документы, не будучи уверен в их существовании, важности и местонахождении.

3. Невозможно, что Фрэнк Флэттери получил эти сведения от кого-либо, кроме члена нашего сообщества.

4. Как бы невероятно это ни звучало, Фрэнк Флэттери получил сведения того, кто не догадывался, что сообщает их.

Все это – ретроспектива. Ничего такого не витало в моих мыслях до озарения. А потом меня как громом ударило. Я поднялся с кровати, спустился вниз и встретил брата Оливера, с унылым видом выходящего из своего кабинета.

– Можно мне войти туда? – спросил я, указывая на дверь кабинета.

Аббат слегка удивился.

– Ты хочешь поговорить со мной, брат Бенедикт?

– Нет, просто хочу побыть немного в вашем кабинете, – сказал я.

Один, потому что хоть я и испытывал некую иррациональную уверенность, на рациональном уровне я допускал, что, возможно, несу какую-то дичь.

На лице аббата мелькнуло недоверие – ничего странного в такой ситуации – и снова исчезло. Потому ли, что он понял, что может положиться на меня? Или потому, что вред уже нанесен, и терять больше нечего?

– Конечно, брат, – сказал брат Оливер, улыбкой скрывая колебания, и отступил в сторону, позволяя войти в свой кабинет. – Ты собираешься помолиться?

– Нет, травить тараканов, – ответил я и вошел внутрь.

Я нашел «жучок», прикрепленный с обратной стороны картины «Мадонна с Младенцем». Он походил на крупную пуговицу, но не очень. Больше всего он напоминал увеличенные фото глаза мухи, и вызывал у меня такие же жуткие ощущения. Когда люди перестали бить друг друга дубинами и начали использовать вместо этого технологии, они утратили свою человечность. Однажды утром мы проснемся, и осознаем, что мы марсиане.

Но разве этому прибору не нужны провода? По-видимому, нет. Он был сам по себе, одинокий маленький аванпост Флэттери среди нас. Но где же приемник, то место, где кто-то вслушивался в каждое слово, произнесенное в этой комнате?

Что ж, возможно, фургон, доставляющий цветы, тоже был припаркован в моем подсознании в момент озарения. Сознательно же, я только сейчас понял, как часто видел его, стоявшим неподалеку от дверей монастыря. Каждый раз, когда я выходил – он стоял там. Иногда я обращал на него внимание, иногда нет. Фрэнк Флэттери обогнул его и исчез, без сомнения – внутри.

Я давно отвык испытывать гнев, и в этом случае он заставил меня наделать глупостей. Не раздумывая, я выбежал из кабинета брата Оливера в крытую галерею, пересек внутренний двор, отворил двери во внешний мир и, не обращая внимания на полуденную толпу пешеходов и скопление машин, направился прямо к цветочному фургону. Когда я дернул и распахнул задние двери фургона, Альфред Бройл изо всех сил ударил меня по носу.

Я отлетел и шлепнулся задом на тротуар. «Ухажер» Эйлин закрыл двери цветочного фургона, и автомобиль без промедления уехал.