Студенческая жизнь.

Ещё пару месяцев назад я представляла это понятие совершенно иначе. Но один парень и случайная встреча в парке в корне изменили всем привычную ситуацию.

Тридцать первое августа. Утро. В моей комнате уже пусто. Девчонки всем скопом уехали «исследовать Москву» на предмет последующего празднества дня знаний.

Я отказалась. Сошлась на том, что не умею пить вовсе и подобный экспресс урок может стать для меня слишком фатальным. Кажется, они уже успели сложить обо мне своё верное первое впечатление… Не объяснять же им… Впрочем, как и всем остальным тоже. Лучше соответствовать образу жизни нелюдимой ботанши-отшельницы, чем выходить с кем-то на откровенные разговоры.

Десять часов. До жути неудобный матрас, серые стены, невзрачный потолок.

Звонок Татки, вырывает из привычной задумчивости. Трель её сигнала нервирует и никак не заканчивается. Не отвечу, она пойдёт на второй, третий, пятый круг. Будет звонить, пока не добьётся желаемого ответа и информацию, которую так же не хочу с ней обговаривать.

— Мирка! — наседает сурово подруга. — Ты там что уже сессию досрочно сдаёшь, пока все только готовятся бухать в честь взрослого дня знаний? Мы с тобой студенческие то обмывать собираемся или я зря по всей красе уже выхожу из общаги?

— Тат, с моей непереносимостью, — канючу, не имея понятия, как от неё отвязаться. — У меня комендант заявила, что самолично на входе станет всех первачков обнюхивать.

— Фу-у-у, — недовольно выводит Скворцова. — Сдался тебе этот МГУ с такими жесткими правилами?! Мирк, ну я же реально еду уже! Мне до тебя всего десять станций. Хоть погуляем в красивом месте, а то моя общага в промышленном районе. Выйти некуда, посмотреть нечего.

— Хорошо, приезжай, — смягчаюсь, принимая тот факт, что нельзя бесконечно сидеть в помещении. — Погуляем, подышим.

— Поговорим, да? — не унимается Татка.

— Поговорим, — обещаю, а сама сижу скрестив пальцы.

— Собирайся, выходи, — командует чётко. — Я наберу, как буду поблизости.

Отключается и я с трудом заставляю себя начать подчиняться. Апатия. Полная и безвозвратная. Хочется домой. И плотно закрыть от всех дверь. А больше… Больше, кроме весточки от Женьки, ничего и не хочется.

Широкие аллеи. Деревья, украшенные золотом и багрянцем. Два коктейля в руках. У Скворцовой молочный с клубникой. У меня шоколадный.

— Как ты? Что вообще нового? — засыпает меня вопросами, едва усевшись на деревянную лавочку. — Не писал, не звонил? Я тут подумала, Мирк, может мне отца расспросить, а? Если Егоров твоего одноклассник, то папа вполне может знать и его родителей.

— Отец давно погиб, мама-учитель, уехала по распределению в какой-то посёлок. Это всё, что мне известно, — выдыхаю с грустью, прячу глаза. Смотрю себе под ноги. На яркие листья, с которыми на дорожках играет озорной ветер. — Я жду его. Очень, — роняю как-то безжизненно. Прижимаю указательным пальцем перепонки в ушах. От нервов где-то там моментально начинает закладывать и долго болезненно тукает.

— Не дай Бог так влюбиться, — заключает Скворцова. Искривляет губы. Пьёт, искусывая неповинную бумажную трубочку. — Ты и раньше особо разговорчивой не была, Мирка, а теперь и вовсе становишься нелюдимой. Неужели помимо него нет вообще красок в жизни?

— Есть, почему же, — парирую глухо, — просто…

— Ну что просто? Не до этого сейчас? Целый год проведёшь как монашка? Он тебе ни привет, ни пока, а ты ждёшь и омываешь подушку слезами?

— Я не могу тебе всего рассказать…, — жму губы неустанно споря с собой. Срок слишком маленький. Я не могу рисковать. Даже с той, от кого не жду предательства или упрёков.

— Почему? — не унимается она недовольно. Рядом со мной теперь нет былого уюта и все разговоры становятся какими-то острыми, скомканными.

Смотрю на неё извинительно и уверяю серьёзностью:

— Потому что, Тат, врут о том, что время лечит. Оно только усиливает боль и взращивает внутри все наши страхи.

— Блин, Мирка, ну нельзя же так…, — давит сочувствием и едва не сдаюсь, чтобы рассказать о глобальном. — А если он не вернётся?

— Нет, — вывожу вердикт своему желанию высказаться. — Обязательно вернётся. Он обещал. Не сможет иначе. Был бы только жив. Всё выполнит.

— Дура ты, — слышу более глухо. Голос подруги дрожит. В этот раз её первую пробивает на слезы, а я… Я начинаю реветь за компанию.

Так и сидим обнявшись, отмечая коктейлями взрослую жизнь. Она — молочным с клубникой. Я — шоколадным. Ревём и смеемся, сами смутно понимая над чем. Болтаем потихоньку. Обо всём. Ни о чём. И вновь, ревём и неадекватно смеёмся.

— Ты хоть звони иногда, а то опять пропадёшь со своей учебой, — канючит у входа в метро Скворцова. — И домой в пятницу вместе, да? Хочешь, сразу с электрички припрёмся за ответом к Егорову?