На одной из лестниц замечаю Женьку. Невесомо кивает в направлении аварийного выхода, что граничит с указателем к туалетам.

— Мам, я на минутку, — безотказно скидываю в её руки свою легкую куртку и сумку.

Устремляюсь за тенью, что уже исчезает за поворотом. Дёргает на себя дальнюю дверь.

Даже не рассматриваю, что написано на табличке, и проскальзываю за ним следом. Оказываюсь в полумраке, но врезаюсь взглядом в его горящие глаза. Капюшон скинут. Тяжёлые пальцы обрамляют мне скулы. Губы мгновенно накрывают мои.

Целую и улыбаюсь. Неминуемо улыбаюсь и жадно целую. Висну, на крепкой шее и не хочу уже ни в деканат, ни на экзамен.

С ним везде хорошо. А вдвойне лучше там, где нет мамы.

— Еле выдержал, — усмехается Женька. — Ты тот ещё раздражитель.

— А я с трудом на тебя не обиделась.

— За что? — смеётся с откровенным недопониманием.

— За твоё бесчувствие и ощутимый холод.

— Ветерок, — давит нежностью тона и тяжестью выдоха, за который можно простить и не такое. — Я всё то время, пока ты спала, боялся шелохнуться. И мысленно бил себя по рукам, чтобы не обнять и не притянуть тебя ближе к сердцу. Этот нейтралитет и спокойствие дались мне тяжелее любого самого сложного теста.

— Целуй ещё, — прошу тихо. — Наболтаемся когда-нибудь после.

Он вновь вздыхает, но уже со смешком и заметно легче.

Целует. Горячее горячего. Нежнее нежного. Так, как умеет лишь он. Потому что никого другого, никогда мне ближе не надо.

— Беги, — подгоняет, отрываясь от губ.

Резко разворачивается и выходит первым. Тянет меня рукой и выводит из-за своей спины, когда убеждается в безопасности и в свободе пространства.

Обхожу не оборачиваясь, но в разы увереннее в себе и спокойнее морально.

Один шаг. Между нами. Пусть и формально.

Я ощущаю, что он здесь.

И то, что он всегда и везде будет рядом.

Мира

Если бы не вездесущее присутствие мамы, то эта поездка в Москву стала бы в разы привлекательнее. А так приходилось вечно оглядываться и «иметь глаза на затылке». Вести себя прямо как Женька: быть на стрёме, сканировать местность глазами, не иметь возможности полностью расслабиться в его крепких объятиях и нацеловаться впрок. Так, чтобы до желанного изнеможения, когда от поцелуев уже реально болят, опухают и колют иголками губы.

Взамен этого приходилось себя вечно сдерживать, а это, оказывается, очень сложно и энергозатратно! С непривычки, такая конспирация нещадно бесит и отбирает силы, что без того находятся в дефиците.

— Я бы с удовольствием погуляла с тобой по Москве, если бы не мама, — сетую на жизнь, урвав пять минут на близость в очередном закоулке старого университета. Женька не высказывает должного недовольства. Использует и эти секунды, чтобы зацеловать мои щеки, морально уравновесить и устаканить внутренний фон, что ощущается резкими скачками и глубокими впадинами.

Я успела настолько привыкнуть к его присутствию рядом, что начинаю угасать спустя полчаса. Больший отрезок времени представляется и вовсе неимоверно долгой разлукой. Что будет дальше…?

— Нагуляемся ещё позже, Ветерок, — парирует он схожей оптимистичной формулировкой. — По разным городам и столицам. Всё будет. Просто не сразу.

— Да, — обнимаю крепче, опуская лишние доводы. Проговариваю про себя аналогичное: всё будет. Было бы время…

— Жень, меня мама ждёт, надо завершить здесь с бумагами. Далее решить, где перекусить, а после отправляться на вокзал, чтобы успеть до пяти на обратную электричку.

— Хотел бы помочь с одним или другим…

— Но я не смогу это объяснить, — перебиваю, останавливая поцелуем дальнейшее течение разговора. — Встретимся вечером?

Он кивает, уверяя беспрекословным:

— И всё это время буду поблизости тоже.

Коридоры. Повороты. Входы и выходы. Очередная разлука, грозящая растянуться на долгие часы до желанной встречи.

— Мирослава, — начинает повышенным мама.

Обращение уже не сулит хорошего, но я пытаюсь сгладить углы улыбкой.