Киваю. И понимаю, что эту ночь точно проведу вне дома. У меня слишком мало времени на то, чтобы быть с ним. Запомнить. Прожить. Надышаться.

Татка прикроет, если и вернусь под родную крышу только с рассветом.

Там не тут. Ни одна ночь, проведенная с родителями за стенкой не сравниться с той свободой, что открывается в его пустой и необжитой квартире.

— Придумай что-нибудь, — прошу подругу, вкладывая в интонацию всю боль и надежду, что позволяет впитать в себя просьба. — Мне очень нужно уйти вечером и вернуться только под утро.

— Придумаю, — парирует звучно. — Сейчас пойдём пить чай, вот с твоей мамой и поговорю.

Женич

— Подъём, боец, — слышится у уха вместо привычной трели будильника. — Час на сборы и с вещами в распределение части.

Одномоментно собираюсь морально и подскакиваю с матраса. Прикладываю руку к невидимой бескозырке.

— Так точно, товарищ полковник. Готовность десять минут.

— Свят, — меняет тон на отеческий, привычный мне с детства. — Заверши дела. Попрощайся с кем надо.

— Не с кем, Степан Андреевич, — чеканю бесстрастным. — Мать не знает. Вы в курсе.

— Друзья, девушки? — поднимает седую бровь, натягивает морщины на лбу. Напоминает привычку отца, не моргая вглядываться в лица во время допроса. Каким бы он был сейчас? Спустя столько лет. Сдал бы, как Кашин, что стоит передо мной, заметно втянувши живот под формой, или остался бы почти неизменным? Седые виски, на плечах новые звёзды…

Сложно ответить. Время никого не щадит. Служба тоже.

— Товарищ полковник, — выдерживаю тон, обращаясь чин чином по всей строгости и серьезности. — Вы видели результаты тестирования. Ни одной болевой точки или других отклонений. Готов прямо сейчас под командование Старовойтова.

— Свят, — переходит в панибратство, жестикулируя послабление одеться. — Сообрази кофе. И покрепче. Я сам тебя довезу до распределительного. Мишка столько лет проработал бок о бок с твоим отцом, но не факт…

— Слушаюсь, — бросаю на автомате раньше, чем он завершает и наблюдаю его надменное цоканье. Типа он со мной общается на человеческом, а я опять перехожу на вдолбленный официальный.

Штаны, кофта. Секундное облегчение от мысли, что проводил в ночь до дома Миру, а не оставил в угоду своих желаний. Или не позволил остаться ей до утра… Просила. Чувствовала?

Отцовские часы транслируют семь. Длинная стрелка не успевает скакануть и на пару делений, а я уже ощущаю невидимый нож, которым на живую вспарываю себе сердце. Самолично, с мыслью о ней, ввожу его по рукоять между рёбер.

Кашин остался в комнате. Беру телефон раньше, чем ставлю на плиту турку с кофе. Молниеносно поддеваю чехол и вынимаю скрепкой сим-карту. На всё уходит пара секунд, в отсутствии возможности передумать.

Сим-карта ломается по чипу в одно движение, а во второе уже летит в урну представляя собой две равные бесполезные части.

Вода. Газ. Подожжённая спичка.

Смотрю на пламя, а пытаюсь выкинуть из мыслей её. Девчонку, что одномоментно перевернула всё в жизни. Подорвала веру, устои. Научила любить.

Пытаюсь заставить себя не думать о ней. Ищу аргументы. Обманываю сам себя. Вымаливаю для своей совести немое прощение.

Нельзя. Теперь. Уже. С ней.

Ещё. Нельзя. Нам. Не время.

— Свят, зря ты на всё это подвязался, — тяжело выдыхает Андреич, начиная запоздало учить уму разуму. — И матери не рассказал правды, а если что пойдет не так?

— На всё есть устав и протокол, — комментирую сухо, а сам жму кулаки сдерживая спазмы внутренней боли.

— Как я ей объясню? Вначале мужа не уберёг, потом сына?

— Я везучий, товарищ полковник.

— Этого мало, сынок, — бравирует, хотя сам знает лучше меня, что в нашей стезе дела так не делаются. Подал прошение — будь готов отвечать за каждое слово по совести. Подписал перевод или контракт — отступать назад уже некуда.

Кофе поднимается пеной. Уменьшаю огонь. Монотонно помешиваю. Вещи в рюкзаке. Осталось сгрести мыльно-рыльное из ванны. Еда, постельное — всё уберут. Квартиру подготовят другому на сдачу. На передержку. Так же. От месяца до пары недель. Короткий срок, без чёткого временного ограничения. Пока не придёт ответный приказ: отказ или подтверждение.