Женька давно глубоко проник под мою кожу. Сроднился настолько, что без него, в дальнейшем, уже себя и не вижу.

Как можно вырвать из сердца эту любовь, когда каждый толчок внутри обнажает перед ним слой за слоем, раскрывая целую душу?

Подаюсь ближе.

Его крепкие руки держат меня под бедра. Контролируют угол и глубину начальных проникновений. По стальным мышцам видно насколько он напряжён, при этом действует с осторожностью, плавно, размеренно.

Любуюсь. Им. И не могу насмотреться.

— Женечка, — тяну сладко, ощущая, как сжимаются мышцы от этой медленной пытки.

Тело просит большего. Чаще. Сильнее. Глубже. Низ живота пульсирует так, что непременно пронизывает спазмами и его тоже.

— Здесь нет родителей. Прекращай меня мучить. Я хочу ощутить тебя в полную силу.

— Точно? — голос непривычно хрипит и пробивает очередным резонансом, усиливая в глубине болезненную пульсацию.

— Да, — выдыхаю осипшим, но ясным. — Очень хочу тебя. Правда.

Выгибает позвоночник толчком, вбивающим длину до самого основания. Рефлексивно выдыхаю стон и сжимаю пальцами его спину. Вцепляюсь, чтоб удержаться на грани. Возможно, делаю больно. Возможно, даже царапаю.

Мышцы растягивает от чужого присутствия. Боль увеличивает пульсацию и мышечные спазмы. Каждый новый максимальный толчок вышибает из груди воздух и заставляет глотать комки кислорода, в перерывах, на короткой дистанции.

Женька замедляется, но теперь уже я хриплю ему в ухо:

— Ещё…

И стону только громче, и слаще.

Ощущения сменяю грани, мощность, краски. Моё тело абсолютно мне не принадлежит: двигается в такт с мужским, подстраивается под его ритм, отзывается дрожью, мурашками, спазмами, на каждое прикосновение губ или пальцев.

— Мирочка, — шепчет Женька, а я перекрываю его обращение очередных звучным стоном. Глаза полуприкрыты, не столько вижу его улыбку, сколько слышу и чувствую. — Девочка моя, — хрипит выворачивая наизнанку всю душу. Вспарывает своей любовью и заглатывает, оставляя видимые, принадлежавшие только ему рубцы-шрамы. — Если бы я только знал, что ты существуешь. Такая. Моя. Я бы тебя никогда не оставил.

— Не уезжай, — целую со звучным выдохом и врезаюсь ногтями под кожу.

— Я вернусь, моя милая, — уверяет, вдалбливая это обещание в меня на всех из возможных уровней соприкосновения. — Никогда. Ни за что. Не смогу отдать тебя кому-то другому. Никогда. Ни за что. Не оставлю.

Мира

Всё последующие дни Женька только и делал, что окружал меня теплом и заботой. Говорил о любви. Писал. Читал мне стихи.

Ласкал на всех уровнях, начиная с ментального. Был со мной всё возможное время, в которое я могла выбраться за пределы дома. И ночью. Был тоже. Настолько близко, что я уже и забыла как спать без него на всей ширине своей узкой постели.

Всё это время… Татка прикрывала меня перед мамой. Татка задавала вопросы. Татка доставала меня звонками и сообщениями.

Я молчала первые дни и ссылалась на тотальный контроль от родителей. А потом…

В один день пришлось просто с улыбкой молчать, при очередном звонке по видео связи, на все поступающие от неё вопросы. Не могла ни ответить, иначе было бы хуже. В тот день звонков от неё последовало не менее десяти к ряду, но рядом был Женька. Всегда. Постоянно. Я не могла подставлять его перед камерой. Пришлось отойти в сторонку, показать, что жива-здорова, кратко упомянуть о том, что у меня всё хорошо, и обещать подруге перезвонить позже.

Солнечный день. Речка. Пригород. Татка не дура и быстро смекнула, что одна я там находиться никак не могу, да и нуждаться в отмазках для мамы я стала, считай постоянно. А Женька…

Он наблюдал молчаливо за моим ярым смущением, но в завершении разговора, так и не высказался, хотя, я и ожидала укора.

— Женечка, она — моё алиби, — нервно пожимаю плечами, не находя в своё оправдание других аргументов. — И она не болтливая. Честно. Иначе бы я не стала ей прикрываться перед мамой.

— Мира, по минимуму, — просит он скупо, а сам не предлагает иной альтернативы. — Пожалуйста. По минимуму.

— Да, — обещаю и отбрасываю телефон в сторону. Виновато обрамляю ладонями его гладкие щеки. Зацеловываю их часто и много. Прошу прощения за то, что ставлю нас под удар. Его. Себя. Понятия не имея, как выйти из этой ситуации правильно.

— Ты — мой секрет, — шепчу заговорщически, прикусывая его губы. — И я не собираюсь тобою ни с кем делиться. Понятно?

— Обещаешь? — уголки любимых губ соглашаются с озвученным и приподнимаются вверх.

Целую каждый из них и чеканю уверенным: