Представляю, что когда–то на этом поле было много пухлых оранжевых тыкв, но теперь все оставшиеся тыквы разбиты, гниют и частично съедены животными. Мой кроссовок врезается прямо в нутро одной из тыкв, и я морщусь. Когда я вернусь домой, мне придется придумать, как их почистить, потому что сейчас они покрыты грязью, тыквенной слизью и, вероятно, кровью миссис Беннетт.

– Как насчет этого места? – Натаниэль пинает участок земли.

Из–за приближающейся зимы земля затвердела, но здесь кажется немного мягче. Возможно.

Не дожидаясь ответа, Натаниэль опускает тело жены на землю. Он протягивает руку, и я даю ему одну из двух лопат. Он вонзает лезвие лопаты в почву и слегка кряхтит, а затем земля поддается. Выкопав три лопаты земли, он поднимает на меня глаза.

– Чего ждешь? – спрашивает он. – Я принес две лопаты не просто так.

Я с сомнением смотрю на лопату в своей руке. Я не хочу этого делать. Не хочу копать могилу для своей учительницы математики. Я просто хочу домой. Почему я просто не осталась дома сегодня вечером? Я могла бы уютно устроиться в кровати и читать сборник стихов.

– Мне холодно, – говорю я, потому что это кажется не худшим оправданием.

– Так копай, согреешься. – Он снимает свою черную шапку, демонстрируя, как ему жарко. – Давай. Я не хочу торчать здесь всю ночь.

Он смотрит на меня так, будто у меня нет выбора. Я беру лопату и втыкаю штык в землю. Неудивительно, это похоже на то, словно мы копаем скалу. Земля едва крошится. Но Натаниэль все еще смотрит на меня, так что я пытаюсь снова. Во второй раз у меня получается лучше, а в третий еще лучше. Когда я выгребаю землю и отбрасываю ее в сторону, я стараюсь не задеть тело, завернутое в темно–синюю простыню.

– Вот так, – говорит он. – А теперь давай сделаем это быстро. Не хотелось бы все еще копать, когда взойдет солнце.

Я не знаю, когда точно встает солнце, но сейчас едва за полночь. Мысль о том, что мы можем копать следующие шесть или семь часов, просто ужасает. Этого достаточно, чтобы ускориться.

Следующие полтора часа мы копаем в основном молча. Как только мы проходим первый слой почвы, становится намного легче, и мы начинаем хорошо продвигаться. Довольно скоро у нас образуется яма в земле около шести футов в длину, двух в ширину и теперь около двух футов в глубину. Мы оба залезли в яму, когда достигли отметки в один фут, и это немного похоже на то, что мы копаем себе могилы.

Натаниэль останавливается и вытирает пот со лба. Несмотря на мороз, мы оба сняли куртки около часа назад.

– Ладно, – говорит он. – Ложись.

Я смотрю на него, как на сумасшедшего.

– Что?

– Нужно убедиться, что яма подходящего размера, – нетерпеливо говорит он. – Так что тебе нужно лечь, чтобы мы могли измерить. Ты примерно такого же размера, как она.

– Я не хочу, – говорю я тихим голосом.

Натаниэль бросает лопату на землю.

– Мне что, воевать с тобой из–за каждой мелочи?

В его глазах темное выражение, которое мне незнакомо. Я думала, что понимаю его лучше всех на свете. Думала, я его родственная душа. Но мне начинает казаться, что у Натаниэля есть сторона, которую я не знаю.

– Что это были за красные отметины у нее на шее? – спрашиваю я его во второй раз. Но теперь с большей настойчивостью.

– Что? – говорит он.

Порыв ветра свистит у меня над ухом, и я дрожу.

– Эти красные отметины на шее. Я уверена, их раньше не было. Они почти похожи на пальцы...

Натаниэль смотрит на меня, его тело напряжено.

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего. Я просто...

Он моргает, глядя на меня.

– Ты намекаешь, что я ответственен за отметины на ее шее?

Я открываю рот, но единственный звук, который вырывается, – это крошечный писк.

– Ты намекаешь, – продолжает он, – что она на самом деле не была мертва, когда ты ушла из комнаты? – Его голос падает на несколько тонов. – И что она очнулась, пока ты была наверху, и пригрозила уничтожить меня? – Его голос падает еще ниже, почти до шипения. – Так что у меня не было выбора, кроме как задушить ее насмерть... голыми руками?

Я даже дышать не могу, пока он смотрит на меня, его обычно мягкие карие глаза очень темные в тусклом лунном свете, освещающем могилу. Мы смотрим друг на друга сквозь дымку морозного тыквенного поля целую вечность. То, как он произнес эти слова, посылает ужасный холодок по моей спине. «У меня не было выбора, кроме как задушить ее насмерть голыми руками». Это звучит так реально, будто он говорил всерьез.

А потом мне приходит в голову еще одна ужасная мысль.

Если Натаниэль действительно убил свою жену, я единственный человек, который точно знает, что произошло сегодня ночью. Он рассчитывает на то, что девушка–подросток не проболтается полиции. И мы приехали сюда вместе на его машине, а я полчаса назад написала маме, что ложусь спать и все в порядке. Никто не знает, что я здесь с ним.