А как же благородная нищета, о чем я собирался написать в этой главе? А никак. Есть нищие телом, есть нищие духом, есть благородство. Благой род! Род, приносящий благо. Если не хочешь терять лица, не имея материальных благ, - становись аскетом. Если имеешь материальные блага и не хочешь прослыть куском мяса, становись меценатом. В одном случае это будет благородная нищета тела, в другом - благородная нищета духа. И та и другая благо. Сам же творящий ни к тому, ни к другому виду благородства не имеет никакого отношения. Его дело - кукарекать, а там хоть трава не расти. Понятие нищеты относится не к творящему. Глядя на него, люди осознают свою неодаренность. А зря!

Когда кто-то говорит: "Придите ко мне, нищие духом, и вы попадете в Царствие Небесное!" - вы не думайте, что зовут меценатов. Зовут кротких, всё терпящих, всё прощающих, а на поверку - любящих. В любви нет ни благородства, ни нищеты. Только кроткие наследуют мир. Они единственный благой род, соединивший в себе аскетизм и полнокровие. Высшая форма творчества - деторождение, а с ним последующее сохранение и воспитание потомства. Творчество, растянувшееся на всю жизнь. Вспомните, те, кто был родителем, когда к вам бесстрашно тянут свои нежные ручки дети? Когда вы кроткие! Кроткие в любви. А это и есть высшее благородство.

Бок

"А-а-а-а", - слышу я за пологом. Это Эль-Тинга качает Тоя, своего маленького сына. Ему около четырех месяцев. Черноглазый малыш гулко гукает, воркует: "Вур-вур". Голубь!

– Сколько она может их родить? Табун!
– Старейшина Бок льет в пиалу кипящий взвар, густую смесь молока, жира и степных трав. Смесь недовольно пузырится, парит. Чай!
– Боги любят первенцев, - ворчит старик.
– Боги жестоки, думаем мы. А кто добр?

Я устраиваюсь поудобнее на кошме и беру в руки раскаленную посудину. Старик долго пьет степной эликсир, причмокивая и постанывая от наслаждения. Старый пень распаривается на глазах, молодеет, вот-вот появятся зеленые листочки.

– Кто добр?
– повторяет старик, но я молчу. Ему это не нравится. Но я молчу уже две недели. Молюсь и молчу. Они встревожены. К тому же я перестал спускать под воду покойников, и теперь их отправляют в степь. А это уже не нравится всем. Я, поводырь мертвых, хранитель лунной дорожки, жрец Водяной Луны, жду беды. Какой? Этого не знаю даже я. Но я молчу. Все, что я могу, это идти наперекор всем и вся, что уже беда. Но настоящая беда впереди. Я ее чувствую всеми ремнями моей продубленной шкуры. Я не оговорился - ремнями. Разъяренная степь из кого хочешь нарежет ремней, а я все делаю, чтоб вывести ее из себя. А степь горит. За лето солнце дожгло последнюю травинку в последнем логу. Скот не вошел в тело, но народ блаженствует, упиваясь чаем и ленью. Это путь к беде.

– Не тот, так другой, - зорко взглянув на меня, возвышает голос Бок. Стан выпрямлен, гордая голова блестит. Чай делает свое дело.
– Добр глупый, добр ничего не имеющий, добр отдающий. А как кормить семью, род, если все отдать? Умереть?
– Два старых пальца опускаются в кипяток, вылавливают обрезки травы и стряхивают на пол. Они уже никогда не распарятся, эти жалкие закорючки старого дуба.

– Твои боги слишком многого хотят от людей.

Он мягким жестом останавливает меня, пытающегося подняться.

– Слушай!
– приказывает старик.
– Полюбить врага своего?
– Он крутит круглой, как репа, головой, восковая спелость которой выдает ее возраст. Нет, нет и нет. Всё приходит издалека и всё рядом. Враг не живет в соседней юрте. Он или далеко, или мертв. Как любить то, отчего плохо тебе?
– Пиала замирает у его губ, маленький корабль между двумя узкими берегами.
– Вот ты любишь детей, жрец. Ближе их нет никого у человека. Но даже их надо держать на расстоянии. Кто жил без кнута в детстве, тот будет жить без узды в зрелости. А народ?..
– Он подливает в пиалу чая и долго всматривается в бледно-желтый дымящийся круг, будто там ответ на вопросы о судьбе его народа.
– Луна. И здесь Луна.
– Он долго качает головой, как будто рассказывает мудрую и печальную сказку. Потом покачивание прекращается, и он грустно говорит: - А народ, он хуже малого дитяти.

И мы долго молчим. Старик мелкими глотками пьет вторую порцию и, выпив, откидывается на подушки. "Пф, пф", - попыхивает он. Старый, мятый самовар, потускневший, но еще жаркий.

– Степь огромна, а скрыться негде. Стол. Всё на виду, - пыхтит он. Зачем мне любить других? Я знаю их беды, а они мои. Что с того? Страшна общая беда. Великая Черная Мать объединяет людей в беде, дает надежду, праздник, защиту, а ты хочешь поссорить нас с ней, отнять ее любовь.

Я молчу. Молчит и старик, прикрыв сухой кожей коричневые глаза степного зверя. Его паровой котел, отработав, остывает тихонько, стравливая пар, но огонь не потушен.

– Жизнь исчезает, как облако, - продолжает старый шатун из паровой машины мира.
– Всё сон. Остается только озноб.
– Он зябко передергивает плечами.
– Нет ни ума, ни цели. Ветер и пыль. Всё на ощупь. Умный все равно останется в дураках, жадный надорвется, злой сам себя сожрет, ну а дурак? Наклонившись, он внимательно смотрит на меня.
– Ты очень умен, жрец. Очень! Но этого мало. Всё решает огонь, большой огонь в сердце.
– Старик хитро щурится.
– Ну а дурак?
– Бок с удовольствием растягивает паузу.
– Дурак не решает ничего, хотя он очень и очень опасен. Дурак непредсказуем. Все умные умны одинаково, не выше ума, а дурак думает желудком и удовольствиями. Слепорожденный.
– Он блаженно откидывается на подушки.
– Желудок и удовольствия. Это неплохо. А, жрец? Это неплохо - быть немного дураком?
– И смеется. Так смеяться может только старый чайник в старом буфете. Слышно, как дребезжит проржавевшая посуда в его сухих внутренностях, но желтые зубы барса еще весело мелькают в пышной спелости его седой бороды.