Окраина степи уже снялась с места и не торопясь двинулась к черной богине. Она шла со скарбом, детьми, скотом. Все понимали, что после праздника мужчины уйдут и многие навсегда. Праздник выливался в великое прощание и великую мольбу о возвращении.

С Льноволосым я старался не встречаться, но он сам нашел меня. Однажды я отдыхал на берегу , обсыхая под теплым вечерним ветерком. Соглядатаи дремали поодаль. В последнее время я завел себе невинное развлечение: каждый вечер выезжал макнуться в теплой реке. На самом деле меня интересовал вход в ледяную кладовую. Тайник не давал мне покоя. Он был главным звеном плана, и я не мог позволить случайности сорвать задуманное. Послышался топот. Ко мне приближались двое конных. Жрецы!

– Сын Луны ждет тебя, - вежливо склонились они.

Я оделся, и мы, поднимая тяжелую пыль, порысили в сторону города.

Льноволосый ждал в зале зачатия. Умирающий закат выбрасывал знамена, мял их, горел последним бунтом, и лишь наш небожитель, прозрачный для света, холодным куском сажи высился посреди зала. Бледное светящееся лицо, вдохновенные, горящие глаза. Чистый призрак. Не хватало Гамлета. Он явился.

– Всю неделю до обряда ты должен находиться в своем жилище, возвестило мне эфирное диво.
– Ослушание - смерть! Ты все понял, жрец?! каменно громыхнул командор.

– Всё, - мирным голубком вылетело из меня.

– Повинуйся!

– Повинуюсь.
– Я склонился перед ним. Он ожидал всего, но только не этого арабского смирения и от неожиданности отступил на шаг. Дунуло ветерком, и монумент оказался тряпкой. Подозрительно глядя на меня, грозный дух повернулся к страже:

– Не спускать с него глаз ни днем, ни ночью! Отвечаете головой. Уходите!

Стража испарилась. Он стоял напротив меня, величественно скрестив руки на груди. Голова приподнята, взор блистает. Лев! Гневный гений! Бетховен, в котором вдруг затомилось и ожило сладкое и величественное пение новой симфонии. "Па-па-па-па-а-а-а-а!" - висело в воздухе и грозило разрушить идиллию.

– Значит, праздник покажет, кто прав, - криво усмехнулся он.

– Конечно! Ты уже проиграл.

– Проиграл?

– Вчистую!

Он гулко расхохотался:

– Глупец! Маленький упрямый глупец!

"Деревянный, как Буратино", - понял я.

– Что ты можешь?

– А ты?
– прервал я нового папу Карло.

Это было слишком. Он обомлел от удивления. "Давай, синеглазый, - молил я про себя, - делай глупости, уходи от темы, покажи, какой ты сильный да крутой! А там посмотрим".

– Ты всего лишь посланец! Ноль! Сам по себе ничего не стоишь, а пытаешься учить других, - давил я.

– Ноль, говоришь? Сейчас ноль тебе кое-что покажет. Смотри!
– И он широко раскинул руки.

"Сработало!
– обрадовался я.
– Сейчас начнет пугать пугливых и изумлять изумленных. Простоват небесный дух, простоват", - с удовлетворением отметил я.

Льноволосый глубоко вздохнул и, выпучив глаза, стал стремительно расширяться, превращаясь в огромный кожаный мешок, из которого нелепо торчали белые руки да покрасневшая от натуги рыжая мочалка ангельской головы. Колобок! "Доигрался", - понял я. Колобок тужился, превращаясь в черный блестящий шар, забавно раскачивающийся из стороны в сторону. "Легче воздуха, - определил я.
– Сейчас взлетит!" Но шар не взлетел. Льноволосый как всегда чуть-чуть не рассчитал. Он забыл о сквозняке. Ползучий ветерок мягко ткнулся носом в тугое брюхо новоявленного Кио и, наминая ему бока, потащил к выходу. Ангел понял ошибку и, изловчившись, оттолкнулся от пола, ударился о потолок и, резко развернувшись, поскакал по залу, хохоча и распадаясь на множество мелких блестящих черных шариков.

– Проиграл, - визжало ангельское множество, все более дробясь и расползаясь.
– Мокрому месту, глине!
– заливалось смехом оно.

Я с изумлением наблюдал за стремительным размножением лягушачьей популяции небожителя. "Однако, - с невольным уважением подумал я о слуге системы, - в чем, в чем, а в умении подурить они мастаки!" Популяция пузырилась, раздувалась, росла, как на дрожжах, заполняя помещение визжащей пеной. "Что с ним?
– недоумевал я.
– Плодоношение? Особая форма юмора? Радость?" Как бы там ни было, парень явно метал икру. Все более и более дробясь, превращался в туман, черную завесу, облако мрачного вида, висящее в углу. Еще миг - и мелкий теплый дождик, шурша, пролился в зал. Даже сверкнула небольшая молния. "Только не потоп!
– испугался я.
– Хватит одного с избытком!" Но дождь благополучно кончился, а на полу образовалась огромная голубая лужа. Око государево!

"Мелиоратор драный!
– негодовал я.
– Поливал бы степь, все толку было бы больше!" Но лужа, волнуясь мелкой рябью, собралась с силами, выгнулась гигантским блюдом, качнулась, приподнимая острые края, и... с чмоком оторвалась от пола. Повисела, и, ходя ходуном, всплыла на уровень моих глаз. Я видел внутри нее искрящиеся огоньки, бегущие голубые звездочки. "Собирает молнию, - насторожился я.
– Сейчас саданет". Но лужа, исходя из собственных представлений, вытянулась, пошла переливами, повернулась и превратилась в огромный голубой глаз, висящий посреди помещения. Око! Но только не государево. Глаз немигающе вглядывался в меня. Микроскоп. "Хоть бы подмигнул!
– с тоской подумал я.
– Как надоела эта небесная серьезность! Везде ее переизбыток. Никакой игры. Только пугать".

Глаз действительно мигнул и, неожиданно выпустив еще одну трескучую молнию, урча, слился в невесть откуда взявшийся мрачный объем Льноволосого. Как в унитаз.

– Браво!
– похлопал я в ладоши.
– Это все твои метаморфозы или только излюбленные?

– Ты - вошь!
– вздрогнул объем, вновь принимая эффектную позу призрака.

– Мне об этом уже говорили, - нагло глядя в налившиеся мрачной синевой глаза, парировал я.

– Кто?

– Он!
– и я ткнул пальцем в небо.