Мы скопом ринулись к нему, давя ногами безымянные хрупкие предметы. Брат Клеменс, кашляя и отплевываясь, выкрикивал:

– Договор? Это договор аренды?

– Не совсем! – крикнул в ответ брат Мэллори. – Но мы на верном пути. Тут их много! – И он протянул лист бумаги нам для осмотра.

Никогда прежде я не видел столь превосходного изображения надписи: «НЕ КУРИТЬ». Буква И, напоминающая вьющуюся струйку дыма, прекрасно сочеталась с обвивающими ее побегами зеленого плюща, а эффект, создаваемый решительной Т, похожей на крепкий ствол дерева, смягчался клумбой лилейников, из которой она брала начало. Другие буквы представляли собой образцы четкой, но мягкой каллиграфии, окруженные виноградными лозами, листьями и цветочными композициями. По краям располагались изящные миниатюры, изображающие ремесленников, занятых их работой – письмом, ткачеством, починкой обуви, и первое, что бросалось в глаза – ни у одного из этих работяг не было сигареты.

– Здесь целая стопка такого, – сообщил нам брат Мэллори. – Все разные. – Обернувшись, чтобы показать нам еще несколько работ, он ударился головой о стропило и уронил табличку «НЕ КУРИТЬ». – Будь проклята эта жердина! – не сдержался он, но добавил для брата Оливера: – В теологическом смысле, конечно.

– Договор аренды. – Брат Клеменс нетерпеливо протиснулся вперед. – Все остальное неважно, главное – найдите этот договор.

Как и многие другие, он поднял капюшон, чтобы хоть немного защитить голову от ударов о стропила, и я вдруг осознал, что в этом полном пыли тусклом желтоватом свете, в этом тесном помещении с деревянными стенами, окруженные причудливым хламом, мы – шестнадцать фигур в рясах, многие со скрытыми капюшонами лицами – должно быть, выглядим как одна из самых зловещих картин Питера Брейгеля Старшего. Она могла бы называться «Монахи в аду» или как-то так. Я почти ожидал, что какой-нибудь мелкий чертенок, наполовину жаба, наполовину человек, выскочит из стоящего поблизости спичечного собора.

К счастью, этого не случилось, чертенок остался внутри. С другой стороны, брат Мэллори принес целую кипу бумаг.

– Я без понятия, как выглядит этот ваш договор, – пожаловался он. – В любом случае, при таком освещении и с этой пылью в глазах ничего не разглядеть.

– Отнесем все вниз, – решил брат Клеменс, – и разберемся там.

– Это еще не все, – сказал брат Мэллори. – Их тут сотни. – Протянув кипу бумаг брату Лео, он сказал: – Вот, держи. Я принесу остальное.

Брат Лео схватил бумаги в охапку и ударился головой о стропило. Он вскрикнул, и я думал, что сейчас последует что-то гораздо хуже теологического комментария брата Мэллори. Но брат Лео сдержался. Несколько секунд он стоял, закусив губу от боли, а затем задал вопрос:

– Брат Иларий, благословенный Запатеро был высоким человеком?

– Нет, не очень высоким, – ответил брат Иларий. – Ниже пяти футов.

– Жаль, – заметил брат Лео.

Брат Мэллори принес еще одну кипу бумаг и передал брату Перегрину. Листы сыпались на пол то с одной, то с другой стороны. Я успел разглядеть прекрасно выполненную копию афиши боя «Луис против Шмелинга», [41] где буквы искусно переплетались с узлами на канатах ринга. Увеличенная копия чего-то похожего на врачебный рецепт была украшена стетоскопами, кадуцеями, [42] латунными спинками больничных кроватей и мензурками, разбросанными в свободном стиле вокруг скрупулезно воспроизведенной надписи совершенно неразборчивым подчерком. Другие листы были так густо украшены рисунками, увитыми плющом заглавными буквами, каллиграфическими завитушками и прочими финтифлюшками, что без внимательного осмотра ясным взглядом об их содержании можно было только догадываться. Но выглядели они довольно занятно.

И этих листов были тонны. Когда мы, наконец, спустились с чердака вниз, охапки бумаг несли братья Мэллори, Лео, Джером, Сайлас, Эли и Клеменс, а я шел следом, подбирая те листы, что выскользнули из объятий братьев и упали на пол. Ни одна из этих рукописей не оказалась копией искомого договора аренды, но я все равно захватил их с собой и последовал за остальными на первый этаж, в кабинет брата Оливера, подбирая по пути другие обороненные листы.

Воистину удивительно, как напряженная работа в команде может отвлечь человека от самого себя. С того момента, как началась эта великая охота за договором аренды, я полностью выкинул из головы свои личные проблемы, затруднения и сомнения в своем будущем. Только когда я остался один, идя по бумажному следу, оставляемому другими, размышления о моей судьбе вернулись ко мне. Я ощутил, как наваливается уныние, беспокойство и неуверенность, и поспешил влиться в безопасность толпы, где не было место «я».

Кабинет брата Оливера выглядел, как воплощение бюрократического рая: повсюду бумаги, колышущимися стопками наваленные на стулья, столы и шкаф, и норовящие упасть на пол. Братья Клеменс, Оливер, Флавиан, Мэллори и Лео все вместе пытались навести порядок, но в результате создавали хаос. Братья Валериан, Эли, Квилан и Тадеуш наперебой протягивали брату Клеменсу отдельные листы и разноголосо кричали: «Это он?» Брат Декстер посмотрел сквозь толпу на меня, покачал головой и закатил глаза. Я был полностью с ним согласен.

Брат Перегрин, наконец, решил упорядочить хаос. Сопровождаемый удивленным и не слишком довольным взглядом брата Оливера, он вскочил на трапезный стол, словно собираясь отбивать на нем чечетку, хлопнул в ладоши и закричал, как хореограф на съемках мюзикла:

– Народ! Народ!

Думаю, сработало именно обращение «народ» вместо «братья». Через пару секунд наступила тишина, и все уставились на брата Перегрина, который тут же нарушил безмолвие громкими словами:

– Нам нужно все как следует организовать!

Два-три человека были не прочь вернуть хаос, в то же время согласившись с братом Перегрином, но он перекричал их и неумолимо продолжил:

– Итак, брат Клеменс – единственный из нас, кто точно знает, что мы ищем. – Он указал на брата Клеменса и попросил: – Брат, не мог бы ты подойти к другой стороне стола… Ну же, давай.

С хореографом не поспоришь. Брат Клеменс после короткой заминки осознал это, затем протолкнулся через толпу и послушно встал у дальнего конца трапезного стола.