Даже сквозь лихорадочный туман, окутавший мое сознание после вчерашнего происшествия с участием Эйлин Флэттери Боун, я ощущал гнетущую атмосферу, заполнившую часовню пока мы ждали окончания мессы. Те из нас, кто уже догадывался о содержании объявления, были опечалены и обескуражены, в то время, как те, кто еще не знал подробностей, по лицам брата Оливера и некоторых других братьев могли понять, что объявление не сулит ничего хорошего.

Для меня ситуация была удручающей по двум причинам. Я чувствовал, что теряю обитель не только из-за угрозы сноса, но также из-за собственной беспомощности. Ни Эйлин, ни я не произнесли ни слова вчера по дороге домой, за исключением момента, когда я вылезал из автомобиля в конце поездки, а Эйлин тихим невыразительным голосом пискнула: «Спасибо». Я не нашелся с ответом и, спотыкаясь, направился внутрь. Брат Оливер, конечно же, ожидал меня, надеясь узнать, зачем приезжала дочь Дэниела Флэттери, но я сослался на усталость и душевное потрясение. Я до сих пор ничего не рассказал ему, но сделаю это после мессы и объявления. Может, брат Оливер поможет мне решить, что делать дальше.

Странно было задумываться о своем будущем. На протяжении десяти лет мое будущее являлось просто бесконечно повторяющимся настоящим, и я был счастлив и доволен. Теперь, без всякой подготовки, я столкнулся с неизвестным и непознаваемым грядущим. Вся моя жизнь рушилась. Какая судьба ожидает наш монастырь, будет ли он отторгнут и снесен до основания? Придется ли мне из-за перемен в самосознании покинуть обитель, даже если здание будет спасено от сноса? Что ждет меня завтра? С чем я хочу встретиться завтра?

Я почти не спал прошедшей ночью, эти вопросы беспрестанно крутились в голове, но я по-прежнему не находил ответа. Привычка к медитации, приводящей мой разум в такой же порядок, в каком пребывала моя комната, подвела меня в час нужды. Мой разум сегодня уподобился желе. Хуже – он напоминал прошлогодний салат из макарон, забытый в летнем коттедже на всю зиму и обнаруженный лишь весной.

Месса подходила к концу. Когда я выложу всю правду брату Оливеру, как мне без сомнения придется поступить, укажет ли он мне на дверь? Возможно, и я не буду его за это винить. Он может велеть мне вернуться во внешний мир, пока я вновь не обрету уверенность в своем призвании. Я уже обдумывал такую возможность, не испытывая ни малейшего удовольствия или предвкушения.

Чего я хотел – чего я действительно хотел для себя? Я хотел, чтобы последняя неделя перестала существовать; чтобы она исчезла из истории. Я хотел перенестись из субботнего вечера неделю назад, когда я в блаженном неведении принес газету в стены обители, прямо в это воскресное утро, без какого-либо промежутка между этими днями. Никакого Странствия, ни Эйлин, ни угрозы сноса монастыря, ничего из этого. Вот чего я желал и, если я не мог этого обрести, значит, никакого выбора для меня не было.

– Идите, месса окончена.

Но мы остались. Приходящий священник покинул часовню, а брат Оливер встал со своего места в первом ряду и повернулся к нам. Он выглядел более старым, сгорбленным и измученным, чем обычно, и когда заговорил, голос звучал так тихо, что я едва мог его расслышать.

Честно говоря, я даже не прислушивался. Я знал, что он скажет – каменное ядро фактов, смягченное слоями сомнений и вероятностей. Вместо этого, я разглядывал часовню и собравшихся в ней людей.

Наша часовня, как и остальное здание, была создана Израэлем Запатеро и могла вместить не более двадцати человек. Продолговатая, похожая на обувную коробку комната, с каменным полом и стенами, грубым дощатым потолком и узкими оконцами – таков был изначальный проект. Но два столетия внесли кое-какие перемены. Единственный витраж аббата Джейкоба, кроме отправившихся на чердак, располагался здесь, прямо над простым столом-алтарем в передней части помещения, а абстрактный разноцветный узор появился, очевидно, после того, как какой-то благожелательный родственник прислал аббату Джейкобу циркуль и транспортир.

Другие дополнения представляли собой барельефы «Воздвижение Креста», украшающие обе боковые стены. Они были работой какого-то давно почившего аббата, имени которого я не запомнил, но он же, несомненно, сотворил барельеф со святым Христофором, несущим младенца Христа через воды, в нашей ванной комнате наверху. Электричество в это крыло монастыря провели лишь в двадцатые годы, и тогда же по углам потолка прикрепили латунные светильники в виде шлемов, дающие мягкий рассеянный свет, почти идеально заменяющий свет от пламени свечей. Благодаря узости окон в боковых стенах и нефункциональной природе витража аббата Джейкоба – он крепился к глухой стене – освещение было необходимо как днем, так и ночью.

Скамьи стали сравнительно недавним дополнением; приблизительно до 1890 года в часовне вообще не было мест для сидения, и присутствующие на мессе либо стояли, либо преклоняли колени на каменном полу. В то время, согласно истории, однажды рассказанной мне братом Иларием, в одной церкви в Бруклине случился сильный пожар, после чего обгоревшие остатки нескольких скамей передали нашему монастырю. Предшественник нашего брата Джерома сохранил части скамей, на каждой из которых могли разместиться два человека, и установил десяток из них в часовне – по пять с каждой стороны центрального прохода. Поскольку сейчас нас было шестнадцать, последний ряд оставался пустым.