Я огляделся по сторонам. Звучит полнейшей бессмыслицей, но мы были не в городе. Хотя с годами я настолько развил свои способности к медитации, что мог полностью отрешиться от окружающей реальности, но ощущение времени у меня сохранилось, во всяком случае приблизительное. Я твердо уверен, что размышлял о проявлениях Бога не больше трех-четырех минут.

И все же мы были за городом. Или не совсем за городом. Вдоль дороги тянулась сплошная стена деревьев и кустов, но мы находились в потоке по-прежнему оживленного движения, а темноту рассеивал свет множества уличных фонарей.

– Где мы?

– Проезд в Центральном парке, – ответила миссис Боун. – Мы можем здесь кружить и разговаривать без спешки.

– Вы хотите говорить во время Странствия?

– Почему бы и нет?

– Что ж, – сказал я. – Можно попробовать.

– Хорошо. – Эйлин устроилась поудобнее, готовясь к серьезному разговору, и начала, не спуская глаз с машин, едущих впереди: – Дело обстоит так: срок аренды земли у моего отца истек, он продал участок, и вам грозит выселение, чтобы новый владелец мог снести монастырь…

– Так и есть, все верно.

– И почему же этого не должно случиться?

– Прошу прощения?

Эйлин пожала плечами, продолжая следить за дорогой.

– Мой отец – порядочный человек, – сказала она. – В своем роде. Он владелец собственности и хочет ее продать. В этом нет ничего плохого. Те, другие – как они зовутся?

– Дворфман.

– Нет, короче.

– ДИМП.

– Да, ДИМП. Эта компания – полезная и действенная часть нашей социальной системы, она обеспечивает рабочие места для трудящихся, запускает капитал в оборот, повышает престиж города, штата и нации. В этом тоже нет ничего плохого. А вы, монахи – вы ведь не сеете и не жнете, так? Да, вы тоже порядочные люди и никому не приносите вреда, но что вы можете предложить такого, что перевешивает право моего отца распоряжаться своей собственностью или пользу для общества, что приносит ДИМП?

– Не знаю, – ответил я. – Ничего не приходит в голову.

– Тогда почему бы вам просто не собрать свои манатки и не переехать? К чему вся эта шумиха?

Я не нашел ответа на эти вопросы.

– Если вы просите меня, – сказал я, – оправдать мое существование на основании пользы, что я приношу, то, полагаю, у меня вовсе нет оправдания.

– А какое еще может быть основание?

– О, не могу поверить, что вы так думаете, – сказал я. – Неужели вы считаете, что полезность – единственное, что имеет значение?

Эйлин бросила на меня быстрый насмешливый взгляд и вновь вернулась к дороге.

– Вы правда хотите поговорить о красоте и истине?

– Я не знаю, о чем хочу говорить, – сказал я и добавил: – Шикарная у вас машина.

Она нахмурилась, но не повернулась ко мне.

– Как это понимать?

– Дешевая и не такая привлекательная машина выполняла бы те же задачи.

Теперь Эйлин взглянула на меня, и ее улыбка казалась почти свирепой.

– Вот. Вы сами признаете это. Вы – такое же излишество.

– Я?

– Все мы любим излишества, – сказала она, – как вы только что подчеркнули. Но разве вы не согласны с тем, что когда роскошь и предназначение сталкиваются – роскошь должна уступить?

– Миссис Боун, я не…

– Зовите меня Эйлин, – сказала она.

Я глубоко вздохнул.

– Я предпочел бы называть вас миссис Боун, – сказал я.

Она оторвала взгляд от дороги и пристально посмотрела на меня, словно изучая. Мягким тоном она произнесла:

– Я ваш повод к греху, брат Бенедикт?

Я замешкался с ответом. Эйлин вновь повернулась к дороге.

– Никогда толком не понимал, что означает «повод к греху».

Эйлин рассмеялась, но дружелюбно.

– Не уверена, но, возможно, это самое приятное, что мне когда-либо говорили, – заметила она.

Внезапно она склонилась над рулевым колесом с решимостью, написанной на лице, и автомобиль рванул вперед. Мы обогнали дребезжащее перед нами такси, пробрались через минное поле несущихся вокруг машин и резко свернули, остановившись на пустой парковке. Вокруг царила темнота, но я видел лицо Эйлин, когда она обратилась ко мне:

– Вы должны помочь мне, брат Бенедикт. Я хочу помочь всем вам, правда, но сперва вы должны помочь мне.

– Как? Чем помочь? – Я собрал все свои жалкие силы в ответе на ее напор. – Я не понимаю, чего вы от меня хотите.

– Разве вы не сообразили, что я пересказала вам доводы своего отца? – спросила она. – Я хочу, чтобы вы опровергли их, брат Бенедикт. Я хочу, чтобы вы победили в битве за мою преданность. Я самая неравнодушная из семьи Флэттери, и я хочу выручить вас, но я не могу ничего сделать, пока не поверю, что верно идти против воли отца.