– Культурный шок.

– Воистину так, – подтвердил отец Банцолини. – Чувства, что ты питаешь к той девушке, безусловно реальны, но они далеко не так особенны, как тебе кажется. На ее месте могла оказаться другая девушка, любая девушка из плоти и крови, что встретилась тебе в новом непривычном окружении. Как мы уже знаем, благодаря просмотру телевизора, целибат не полностью подавил природу твоей сексуальности, брат Бенедикт.

– М-м.

– Под влиянием культурного шока, – сказал отец Банцолини, – ты искал нечто знакомое, на что мог бы отреагировать привычным образом. Это и оказалась та девушка; ты отреагировал на нее так, словно увидел по телевизору.

Вряд ли. Но с духовником на исповеди не спорят.

– Очень интересно, – повторил я. И я не лгал. Отец Банцолини мог заблуждаться, как Мартин Лютер, [30] но был интересным собеседником.

– В прошлый раз ты спрашивал, – припомнил исповедник, – могут ли сны быть греховными. Обычно я отвечаю, что сам сон следует считать нейтральным, но твое отношение ко сну может быть греховным. К примеру, если тебе приснится убийство – сон не будет равнозначен греху. Но если после пробуждения ты будешь наслаждаться мыслью об убийстве человека, что ты видел во сне – такое отношение определенно будет грехом.

– Ну, там было не убийство, – сказал я. – Но, полагаю, это был грех.

– Не торопись, – предупредил меня отец Банцолини. – Я же сказал, что обычно так отвечаю. Но, по правде говоря, брат Бенедикт, я считаю, что все, происходящее с начала твоего Странствия, для тебя равноценно сну. Жертва культурного шока не более виновна в своих мыслях и действиях, чем больной в бреду. Я даже написал статью о моральной ответственности, и как на нее влияет расстройство сознания. Могу принести тебе вырезки, если хочешь.

– Очень хочу, – сказал я. Я и не подозревал, какие глубины можно открыть в самых заурядных, на первый взгляд, людях!

– Захвачу в следующий раз, – сказал он. – Что касается твоей нынешней проблемы, то, думаю, стоит попросить брата Оливера больше не брать тебя ни в какие поездки, что он предпринимает.

Моя реакция на эти слова удивила меня самого. Мне бы стоило обрадоваться; я должен был ощутить облегчение от того, что, наконец, получил законный повод прекратить все эти Странствия. Но я не радовался и не чувствовал себя легче. Наоборот, меня охватило чувство опустошения, внезапное ощущение большой потери – словно у меня отобрали что-то важное, жизненно необходимое.

Да, похоже я и правда пострадал от культурного шока. И с ним покончили как раз вовремя.

– Да, отец, – сказал я. – Именно так я и поступлю.

Еще одна-две вылазки наружу, и я мог бы утратить свое призвание.

– И пока последствия недавних Странствий не пройдут, – сказал отец Банцолини, – не думаю, что тебе стоит слишком тревожиться из-за случайных мыслей, что могут промелькнуть в голове. Сейчас ты не в полной мере несешь ответственность.

– Рад это слышать, отец, – сказал я.

Один раз «Отче наш» и один раз «Аве, Мария»! Я почувствовал укол совести, пока торопливо исполнял свое покаяние, словно каким-то замысловатым образом обвел отца Банцолини вокруг пальца и теперь мог наслаждаться плодами своей хитрости.

Но, наверное, я был слишком легкомыслен и не мог долго переживать. К тому времени, как я быстро прочел молитвы и направился к выходу из часовни, я уже не испытывал чувства вины. А ведь у меня были две причины, имей я достаточно силы воли, чтобы это признать. Во-первых, мое бессовестное заискивание перед отцом Банцолини, итогом которого стало самое легкое покаяние за всю историю моих исповедей. А во-вторых, чувство утраты, что я испытал и утаил, когда отец Банцолини сказал, что мне не следует больше путешествовать.

Но я не только не был сломлен этими доказательствами своей никчемности, но даже гордился ими. Легкое покаяние, на мой взгляд, уравновешивало множество полученных раньше тяжких покаяний, которые я не заслуживал. И мысль о том, что философия Странствий не просто чужда мне, но и опасна для моего здравомыслия, приятно будоражила. В самой идее Странствия появилось теперь нечто притягательное, похожее, возможно, на то, что наркоман испытывает к своему дурману. Опасное, но захватывающее чувство, по сути захватывающее, потому что опасное.

Эх, жаль, но мое увлечение Странствиями подошло к концу. Теперь я должен вернуться к приемлемому уровню зависимости – еженедельному походу за «Санди Таймс».

Время пришло. Я направился в канцелярию за шестьюдесятью центами и разрешением покинуть монастырь. За столом дежурил брат Эли, в окружении стружек от резьбы по дереву, которой он занимался.

Брату Эли, задумчивому стройному молодому человеку с вытянутой шеей, было чуть за двадцать. После, казалось бы, нормального калифорнийского детства, он угодил в армию и попал во Вьетнам, где и дезертировал. Он много времени провел в тайном Странствии по Азии и попутно освоил искусство резьбы по дереву, которым, как он утверждал, три года зарабатывал на жизнь. Нелегально вернувшись на родину, он два года назад предстал перед дверью нашего монастыря, заявив, что слышал о нас в одном буддийском храме, и что его собственный опыт Странствия согласуется с нашей философской позицией. Молодой человек спросил: не возражаем ли мы против присоединения к нашему братству беглеца, находящегося в розыске? Брат Оливер заверил его, что законы человеческие, будучи преходящими, противоречивыми и зачастую ошибочными, значат для нас гораздо меньше, чем законы Божьи. Так этот молодой человек отказался от имени, запятнанного преступлением с точки зрения властей, и стал братом Эли, резчиком по дереву.