Стена справа представляла собой настоящий музей современного бульварного чтива. Сплошь издания книжного клуба, но без суперобложек, по-видимому в надежде, что так книги будут выглядеть старше и солиднее.

Левая же стена являлась надежным бастионом целеустремленного делового человека: книги по бухгалтерскому учету, налогообложению, недвижимости, инфляции и девальвации. Труды по политике, экономике, социологии. И биография Джона Уэйна. [18]

Я изучал содержимое стеллажей вдоль четвертой стены – религиозная литература, ремонт автомобилей, садоводство и физическая культура – когда вернулась миссис Флэттери, выглядящая взбудораженной, но непоколебимой.

– Так, вы остаетесь на обед, – сказала она немного более настойчиво, чем было необходимо, и я предположил, что общение с мужем протекало отнюдь не безмятежно. Скорее всего, он был недоволен, что жена впустила нас в дом, а она, наверное, заявила, что ему придется вернуться и самому разгребать свои грязные дела. По крайней мере, такова была маленькая драма, которую я нарисовал в воображении, основываясь на ее облике и тоне.

Брат Оливер вежливо поклонился и после искренней благодарности сказал, что мы с радостью отобедаем с Флэттери. Хозяйка дома быстро кивнула:

– Итак, решено. Дэн вернется примерно через час, вам хватит времени приготовиться. Идемте, я уверена, вы хотите умыться с дороги.

Ее звали Эйлин. Дочь Дэниела Флэттери – стройная темноволосая красотка с холодным взглядом. На вид ей было не больше тридцати лет и она, несомненно, будет хорошеть, пока не перевалит за сорок.

Нас познакомили за обедом. На нем также присутствовали ее братья, два долговязых парня, зовущихся Фрэнк и Хью, а также жена Хью – Пэгги. И еще был молодой щеголь с бегающими глазами, безвольным подбородком и дурацкими усиками по имени Альфред Бройл, которого представили, как «ухажера Эйлин». Я не удивился, заметив, как губы девушки брезгливо скривились при этих словах; конечно, он не был ее ухажером.

Эти пятеро, плюс миссис Флэттери, брат Оливер и я, составили компанию за обедом на застекленной веранде с выложенным плиткой полом. Я ожидал увидеть слуг, но на стол накрыли миссис Флэттери и Эйлин, а неженатый Фрэнк позже приносил дополнительные или забытые блюда.

Миссис Флэттери попросила брата Оливера прочесть молитву, и он согласился. Мне понравилось, как густые темные волосы Эйлин упали на ее скулы, когда она склонила голову во время молитвы:

– Всемогущий Боже, благослови сию трапезу, приготовленную как для семьи и друзей, так и для странников издалека. Благослови хозяина дома, ставшего для нас приютом, и сохрани его в целости на лоне океанских вод Твоих. Благослови, молю Тебя, всех, проживающих в этом доме, и оберегай их всегда, чтобы не остались они без защиты и покрова в холоде внешнего мира. Защити всех детей Твоих и дай им пищу и кров, в коих они нуждаются. Благодарим Тебя за пиршество, что нам предстоит.

На мой взгляд, молитва звучала несколько тяжеловесно, но брат Оливер, очевидно, решил пробиваться через безразличие миссис Флэттери, каких бы трудов это ни стоило. Что касается обеда, названного пиршеством, то это не являлось таким уж преувеличением. Нам подали холодный ростбиф, ветчину и курятину, картофельный салат, салат из макарон и капустный салат, белый хлеб и ржаной хлеб, кофе, чай, молоко и пиво. Мы сидели за длинным столом со стеклянной столешницей и блестящими хромированными ножками – разве юбка Эйлин не слишком коротка для этого времени года? – и первые минут пять провели в радостном замешательстве, передавая тарелки и судки с приправами туда-сюда. Сыновья, миссис Флэттери и брат Оливер соорудили себе громадные, грозящие развалиться сэндвичи, в то время как остальные воздержались от хлеба – ну, я все-таки пожевал кусочек ржаного – и орудовали в основном ножом и вилкой.

В монастыре я иногда пил вино и пиво, но сегодня, пребывая вдали от дома и в окружении новых впечатлений – в частности, впервые за десять лет оказавшись за обеденным столом с женщинами – я решил ограничиться чаем. Брат Оливер, однако, с явным удовольствием раз за разом осушал свой бокал с пивом.

Из окна, возле которого я сидел, открывался вид на коротко подстриженную лужайку с несколькими высокими старыми деревьями и серые воды залива вдалеке. Вздыбленная ветром вода выглядела холодной, и я поймал себя на мысли: что, если, несмотря на недавно высказанную братом Оливером мольбу, с Дэниелом Флэттери произойдет несчастье, пока он в море? Легче ли нам будет иметь дело с его женой и сыновьями?

Я вдруг очутился на грани греха, едва не пожелав смерти другому человеку. Пытаясь отвлечься, я отвернулся от залива. Искоса взглянув сквозь стеклянную столешницу, я снова увидел гладкие колени Эйлин Флэттери и затененные склоны, изгибающиеся выше них. Я поспешно перевел взгляд на остатки холодной ветчины.

Вокруг меня велись оживленные беседы. Брат Оливер рассказывал миссис Флэттери об истории и устройстве нашего монастыря, но она постоянно прерывала его, предлагая гостям хлеб, горчицу или капустный салат. Сыновья обсуждали профессиональный футбол. Я сам болею за «Джетс» и, благодаря брату Мэллори, знаю о профессиональном футболе больше, чем можно ожидать, но сыновья, похоже, не имели желания расширять аудиторию своего дискуссионного клуба, так что я хранил молчание, как и Пэгги, жена Хью. А Эйлин вела тихий, но ожесточенный спор с Альфредом Бройлом.

Я мог бы заметить это и раньше, если бы так старательно не отворачивался от той части стола. Остальные, кроме Пэгги, у которой не было ни собеседника, ни причин отводить глаза, были слишком заняты описанием монастыря, ролью хозяйки и обсуждением футбола. Именно интерес Пэгги к происходящему привлек мое внимание, и, посмотрев на пару в конце стола, я увидел ее в холодной ярости, а его – упрямым и мрачным.

Как сверкали в гневе ее глаза. Густые волосы казались еще пышнее, точеное лицо – изящнее, а пальцы на выразительных руках – длиннее. Что касается него, то он выглядел таким неотесанным, что меня даже не удивили проступающие на его щеках прыщи, словно пузырьки на кипящей помадке. Все называли его Альфред – так что за человеком он мог быть? Будь он посмышленей, звался бы Фредом или, еще лучше – Алом, и даже тогда он был бы недостоин ее. А Альфред – это ни в какие ворота.