Огромные обшарпанные грузовики постоянно выруливали из-за углов, всегда слишком быстро, всегда задевая задними колесами бордюр, всегда с ужасающим воем и скрежетом, сопровождающим переключение передач. Стремительные желтые неотличимые друг от друга такси, словно стая обезумевших рыб, непрерывно то сигналили, то визжали тормозами, то перестраивались из ряда в ряд, словно дети, надеющиеся урвать самый большой кусок праздничного пирога.

Пешеходы разного роста, телосложения и пола (включая сомнительные случаи), но с одинаковым выражением хмурой настойчивости на лицах, толклись на тротуарах или бросались наперерез несущимся такси, грозя кулаками любому водителю, имеющему наглость нажать на клаксон.

Что заставляет этих людей так много перемещаться? В чем нужда? Возможно ли, хотя бы умозрительно, что такое огромное число людей вдруг осознали, что находятся не в том месте? Что, если бы однажды утром каждый человек в мире позвонил бы кому-нибудь еще и сказал: «Послушайте, может, вместо того, чтобы вам приходить сюда, а мне идти туда, останемся там, где мы есть?» Разве так не было бы разумнее? Не говоря уж о том, что тише.

Мы с братом Оливером, прижавшись друг к другу, словно дети на котельном заводе, отправились в путь на юг по Парк-авеню. Мы беспрекословно подчинялись указаниям светофоров, попеременно говорящих: «ИДИТЕ» или «СТОЙТЕ», хотя никто другой не обращал на них внимания. Постепенно мы продвигались к нашей цели.

Парк-авеню простиралась на полдюжины кварталов с того места, где мы находились, до самого Центрального вокзала, из спины которого торчала рукоять Пан-Ам-билдинг. Чуть позже нам предстояло сесть на поезд, но не на этом вокзале; железнодорожная ветка Лонг-Айленда оканчивается на Пенсильванском вокзале Манхэттена, до которого было довольно далеко. Восемнадцать кварталов на юг и четыре квартала на запад – чуть больше мили от монастыря, самое большое расстояние, на которое я удалялся за десять лет.

Мы пересекли 51-ю улицу, теснимые спешащими грубиянами, и тут я обратил внимание на впечатляющее здание церкви слева, сказав:

– Что ж, это обнадеживает.

Брат Оливер едва заметно покачал головой, затем склонился ко мне, так, что его капюшон почти касался моего, чтобы я мог расслышать его слова сквозь уличный шум.

– Это церковь святого Варфоломея, – сказал он. – Не наша.

– Да? – удивился я. Выглядела церковь точь-в-точь как одна из наших.

– Англиканская, [12] – пояснил аббат.

– А, – сказал я. Sanctum simulacrum [13] – вот что это.

На следующем перекрестке мы миновали «Уолдорф-Асторию» – настоящий собор Странствий, но тоже не из наших. На 49-й улице знаки светофоров «ИДИТЕ» и «СТОЙТЕ» не работали, поэтому мы решили перейти на другую сторону Парк-авеню, хоть это и значительно удлиняло наш путь. Теряющиеся вдали полосы движения разделял поросший травой бульвар, такой же неопрятный, как внутренний двор нашей обители, но более узкий.

Перейдя улицу и оглянувшись, я едва смог различить наш монастырь, примостившийся среди окружающих его строений, словно древний звездолет из камня и дерева среди отсталых варваров.

– Идем же, идем, – сказал мне брат Оливер. – Скоро все кончится.

Как бы не так. Путь до Пенсильванского вокзала был нескончаемым и ужасающим. Мэдисон и 5-я авеню оказались еще более оживленными и многолюдными, чем Парк-авеню – и при этом более тесными. А западнее 5-й авеню мы будто перенеслись в Вавилон.

Прохожие стали ниже ростом, плотнее и более смуглыми, и они говорили на столь путанных наречиях, словно мы оказались в Багдаде или в палатке проповедника. Испанский, идиш, итальянский, китайский и Бог знает какие еще. Не сомневаюсь, что в толпе звучали урду и курдский, пушту и персидский.

Пенсильванский вокзал представлял собой отдельную разновидность кошмара. Там заканчивает путь Центральная железная дорога Пенсильвании и железнодорожная ветка Лонг-Айленда, и образовавшийся в результате хаос был столь затуманен безумием, что я затруднялся что-либо в нем разглядеть, не говоря уж о том, чтобы описать. Спускаясь по эскалатору, чтобы попасть в главный зал вокзала, я окинул взглядом открывшуюся мне панораму и нашел в ней сходство с массой муравьев, копошившихся на дне бутыли из янтарного стекла.

Потом мы никак не могли найти нужную нам железнодорожную ветку. Вторую-то мы нашли без труда, и она попадалась нам снова и снова: Пенн-Централ здесь, Пенн-Цетрал там, но где же благословенная Лонг-Айлендская железная дорога?

В недрах земных. Мы остановили спешащего вокзального служащего, и тот неохотно указал нам путь; оказалось, нам надо спуститься по лестнице на уровень ниже. Переход напоминал тот, что мы совершили, перейдя с восточной стороны 5-й авеню на западную – мы опустились не только фактически, но и по статусу. Это было несомненно.