А я думал, что не подвержен зависимости. Вот же зараза!

— Курить бросаю, — признаюсь, разминая жвачку зубами. — Пару дней нормально было, не вспоминал даже, а теперь вот уши пухнут.

— Я в тебя верю! Держись, Саш! — подбадривает Женя.

— Держусь. Самому надоело. Дыхалку нагнул то… — проследив за Жениным взглядом, умолкаю на полуслове. Она смотрит на уже помутневшую и потекшую, но вполне разборчивую надпись на зеркале. — А… Да… Это… Мое творчество.

Женя, почему-то, смеется. И Мишка, глядя на нее, тоже.

— Я дико извиняюсь, но это не сердце, а попа, — на последнем понижает голос до интимного шепота, чтобы только я услышал.

— Сердце, — настаиваю и тоже одними губами говорю: — Попа — это мои способности к рисованию.

— Мне нравятся все твои способности, — застенчиво улыбается.

— Прямо-таки все? — взглядом топлю.

— Все, Саш. Всё в тебе.

За ребрами случается короткое замыкание: я вспоминаю слова, которые Женя прошептала мне ночью. Вернее, даже не вспоминаю, а только сейчас осознаю, что именно слышал сквозь сон.

— И в тебе — всё, — отбиваю максимально популярно.

Втыкаю, серьезно. Внутри какой-то блок на три заветных слова. Помню, с какой легкостью говорил их одной девушке когда-то, а она говорила их мне… И сколько веса было в том? Выходит, что не так уж и много? Выходит, что просто словами оба разбрасывались?

Я знаю, что с Женей не так… Но сейчас сказать ей “то самое” — не право, а привилегия. А покуда не станет правом, стремно трепаться.

Болтать — не мешки ворочать.

Смущенно опустив глаза, Женя заканчивает чистить Мишке зубы, потом просит его продолжить, как показывала, отталкивается от дверного косяка и возвращается на кухню, где к ней вскоре присоединяюсь.

На плите свистит чайник. В сковороде под крышкой что-то жарится. В кастрюле бурлит рисовая каша.

— Что читаешь? — подхватываю с подоконника книгу в мягкой обложке.

— Зашла в книжный, — Женя оглядывается, продолжая помешивать Мишкину кашу. — Спецлитература.

— “Методики запуска речи у неговорящих… — читаю с обложки. — И что там за методики? — открываю где-то посередине, а сам на Женю смотрю.

— В принципе, я многое уже делала, — отвечает она. — И лепим мы, и конструктор ты ему купил, и во что только не играли, и карточки, и лото… И вот там есть… — она тянется и забирает у меня книгу, листает и зачитывает: — Создание ситуаций, где ребенку нужно выразить желание или выбор. Например, я его спрашиваю, что он хочет: яблоко или банан, — поясняет.

— Стимулировать, — киваю. — Понял.

— Да. Пальцем-то он все показывает, если на картинке, а вот так, чтобы сказать… — Женя тревожно вздыхает. — Скорее бы с ним логопед начал заниматься. Там же и речевая гимнастика, и дыхательные упражнения. Я все равно не смогу правильно, я же не специалист. Но это только с октября, сказали. Сначала диагностики у них всякие.

— Можно ведь нанять, ну… — жестом докручиваю: — дополнительно. Смысл ждать, пока они там раскачаются в садике и потом лишним не будет.

— Да я даже не знаю, где найти логопеда, Саш, — теряется Женя.

— Узнаем. Найдем, — не вижу в том проблемы.

А вот она…

Гасит пламя под кастрюлей и отрешенно продолжает болтать ложкой разваренный в молоке рис.

— Жень? Что случилось? — касаюсь ее руки, вынуждая выпустить ложку из пальцев.

— Я же… — неуверенно начинает. — Я же спросила в книжном, где можно посмотреть эти шифры… Ну… диагноз, который ему написали. Есть такой справочник. МКБ. И там я нашла.

— И что там? — напряженно поднимаю брови.

— Под вопросом то, что было — это расстройство аутистического спектра, — совсем упаднически выводит.

— Нет у него никакого расстройства, — отрезаю громче, чем следовало бы, и продолжаю уже мягче: — Он нормальный пацан, шустрый, может, упрямый слишком, да, пока молчит, но он же все понимает. Ты это знаешь. И я это знаю. Пусть они нахрен идут со своими диагнозами. А логопеда мы найдем.

Я снова заглядываю в книгу, бесцельно листаю, хмурюсь, а когда смотрю на Женю в следующий раз, то замечаю, что ее глаза стали влажными.

— Ох, Саша… — она садится на стул.

Молчит, головой качает с самым несчастным на свете видом.

— Да что такое?

Подтянув ногой табурет, опускаюсь напротив.

— Это все я виновата. Я беременная с такими мыслями ходила, Саш… Я же… Я же поздно узнала, уже в конце августа. До последнего не верила. Потом к маме обратилась. Она меня повела… Ну… к врачу и потом про аборт договорилась, я же еще несовершеннолетняя была. А я не пошла. Я просто осталась дома. Я слышала, что это очень больно. Мне было стыдно и страшно. И я не пошла. И потом… Я не хотела… — она начинает плакать, прижав ко рту стиснутую кисть — тихо, но сразу навзрыд. — Я его не хотела… И теперь вот… Это мне в наказание. Но ладно — мне. А ему-то за что? За что, Саш?