Ему нужна была лошадь для нее — или любое другое существо, на котором принцесса могла бы ехать верхом…

Образ возник у него в голове прежде, чем Тим успел его остановить — и в следующий момент по каменной тропинке прямо на них уже мчался ослепительно белый единорог. Его глаза были красными, и голова наклонена так, что длинный перламутровый рог целился Тиму прямо в голову. Тот уже приготовился схватить Абигейл, чтобы отпрыгнуть в сторону, как вдруг единорог резко остановился, встал на дыбы, а затем внезапно опустился, согнув передние ноги в коленях. Абигейл приблизилась к единорогу, погладив его могучую шею, и тот склонил голову и прижался щекой к низу ее живота.

Тим отвел взгляд. Было совершенным безумием внезапно захотеть стать единорогом. Он прикрыл глаза и тряхнул головой, стараясь сосредоточиться на обратном путешествии. Солнце опустилось еще ниже — через несколько часов оно зайдет, и Тим совсем не хотел путешествовать по Стране Конфет в темноте. Он подозревал, что в здешних лесах могли водиться самые разные идеи.

Когда он открыл глаза, Абигейл уже сидела на спине единорога, обхватив его шею тонкими руками. Тим осторожно приблизился к ним. Единорог зло глянул на него красным глазом и зло фыркнул.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал Тим, отступая на шаг. — Просто отнеси ее во дворец.

Единорог снова фыркнул, топнул ногой с такой силой, что земля снова содрогнулась — и сорвался с места, исчезая вдали.

Тим наконец смог раскрыть весь потенциал прыгучих ботинок — в попытке угнаться за единорогом он бежал так быстро и прыгал так далеко, как никогда раньше. Дорога больше не петляла и не сворачивала — прямая, как стрела, она спустилась вдоль ущелья в лес, прорезала его насквозь и вывела прямо в королевский парк, где в лучах закатного солнца придворные прогуливались по ровным гравийным дорожкам и аккуратно подстриженным лужайкам.

Единорог на полной скорости влетел в толпу, и остановился как вкопанный прямо перед королем Обероном. Тим, который немного отстал на последнем отрезке пути и в этот момент только выбежал из леса, с силой оттолкнулся от земли, перелетел над головами придворных и приземлился рядом с единорогом.

Одна из фрейлин, стоявших за спиной Оберона, охнула и упала в обморок. Сопровождавший ее кавалер изящно ее подхватил.

Оберон молча переводил взгляд с единорога на Тима и обратно.

— Прошу прощения, — пробормотал Тим, с трудом переводя дыхание. — Мы очень спешили.

Единорог презрительно фыркнул, как бы давая понять, что он вовсе не спешил.

Не прерывая величественного молчания, Оберон подошел к единорогу — мгновенно притихшему при приближении короля — и помог принцессе спуститься на землю. Затем он повернулся к Тиму, который стоял, слегка согнувшись, все еще тяжело дыша и хватаясь за бок.

— Я помню о своем обещании, — медленно произнес Оберон. — За свой подвиг ты получишь половину моего королевства. И любовь моей дочери.

Тим заставил себя выпрямиться.

— Зачем мне половина несуществующего королевства и любовь, которую можно отдать первому встречному, как вещь? — спросил он, глядя королю прямо в глаза.

Золотые глаза Оберона были непроницаемы. Внезапно Абигейл оставила отца и шагнула к Тиму.

— Мой спаситель, — произнесла она голосом чистым, как горный ручей, — я не собираюсь дарить свою любовь первому встречному. Только тебе.

Не посмотреть на принцессу в такой момент было бы верхом грубости, поэтому Тиму пришлось взглянуть в ее нестерпимо прекрасное лицо. У него перехватило дыхание. Он не знал, как можно ей отказать. Абигейл протянула тонкую руку и легко коснулась его щеки. Ее прикосновение было совсем иным, чем прикосновение Мьюз — не дразнящим и откровенным, а болезненно нежным. И от этого еще более манящим.

Может быть, если бы не предыдущая ночь, Тим не смог бы устоять. Но едва лишь пальцы Абигейл коснулись его лица, как он мгновенно вспомнил другие руки и другие прикосновения. Которые, пусть и не такие пронзительные сами по себе, значили для него несравнимо больше.

Тим осторожно взял ее руку, почтительно поцеловал ее и отпустил.

— Прошу меня простить, моя госпожа, — сказал он. — Но я буду не достоин такого дара, если приму его.

Тим отступил назад, обвел прощальным взглядом Абигейл, короля, единорога, придворных — и шагнул в реальность.

Последним, что увидел Тим, были глаза Персиваля, стоявшего в толпе придворных. Они были небесно чисты — и угрожающе спокойны.

В квартире было тихо, скучно и темно — в Бостоне давно наступил вечер. Тим включил свет в гостиной и второй раз за день уселся на наполовину разложенный диван. «Надо его собрать», — подумал Тим устало; но у него не было сил пошевелиться. Некоторое время он сидел без движения, прислушиваясь к звукам вечернего города — шуму машин, далекому вою сирен, голосам прохожих на улице. Постепенно реальность вытеснила воспоминания о Ноосфере, как утро после пробуждения стирает из сознания сон, оставляя лишь еле уловимое ощущение, легкое послевкусие несуществующей истории…