Линда остановилась и посмотрела на него.

— Не знаю, — сказала она. — Скорее… необычно. Я слышала о таких… вещах. У меня была знакомая, которая стала мужчиной. Ну, знаешь, выглядела как обычная девушка, мы вместе учились, а потом сбрила волосы, начала принимать гормоны…

— Нет, погоди. — Егор повернулся к Линде и внимательно на нее посмотрел. — Это совсем не то. Я не родился таким…

— Так и она не родилась!

— Линда, послушай. — Он сжал ее руки.

— Я слушаю, слушаю. — Линда смотрела на него все так же — легко и с улыбкой.

— Я люблю тебя — так, как может любить только мужчина. Я знаю, о чем говорю, потому что я был им, то есть, я он и есть… Понимаешь? — Егор выпалил это как пулемет — весь магазин разрядил.

— Правда? — Линда осторожно освободила руки. — Так ты сейчас кто?

— Я не знаю. И мужчина, и женщина, я — тот, кто здесь, сейчас хочет быть с тобой, делать тебя счастливой, говорить с тобой, касаться тебя.

В этот момент у Егора голова пошла кругом, он уже едва ли мог отличить свои слова от Елениных — и видел перед глазами только шумную карусель из картинок, как будто кто-то перематывал катушку со старыми видео: как его кто-то целовал на студенческой лестнице, первую ночь, когда она осмелилась плакать в подушку, девочку, которая не стала с ним танцевать, долгое свидание на качелях, чьи-то настойчивые руки. Все перемешалось: как будто его жизнь стала частью жизни Елены, и наоборот, и это необратимо.

Линда с минуту вглядывалась в него, будто надеясь найти простое объяснение.

— Это опасная игра, Лена.

— Но разве мы — все — не такие? — попытался Егор спасти положение. — Я не знаю, кем стану завтра, но точно знаю, кем хочу быть сейчас. Здесь.

Он осторожно приблизился к Линде. Она растерянно молчала. И Егор вдруг поцеловал ее, жадно, упоительно, и время замерло для него. Он дрожал всем своим небольшим и не очень знакомым телом, пока Линда не прервала поцелуй. Она сжала горячие губы и мягко отстранила Егора.

— Ох, Лена, — начала Линда, и сердце Егора рухнуло, он понял, что сейчас будет. — Ты замечательная, но…

— Пожалуйста, не надо «но», — тихо попросил Егор.

(Но.)

— …это невозможно, — закончила фразу Линда, рисуя под словом «невозможно» двойную черную черту, как у сказуемого, таким голосом, который не переехать, как сплошную. — Я не могу. И не хочу запутаться — ни в тебе, ни в себе самой. Я замужем.

Она немного помолчала и добила:

— А ты — женщина, Лена. Будь ею. Просто будь собой.

Егор на минуту осекся.

(Он ни разу не поинтересовался за все это время, замужем ли она. А ведь это так очевидно — неспроста же у нее французская фамилия.)

— Так я и хочу, Линда! Я просто пытаюсь быть собой! — закричал Егор.

Он снова попробовал приблизиться, прыжком, как будто хотел вырваться из тесного Елениного тела, и снова поцеловать Линду, как будто только это и может ей что-то доказать, объяснить, кто он на самом деле. На этот раз она резко отпрянула, выставив вперед ладонь, на которую он наткнулся.

— Нет, Лена. Нет. Прости. Это безумие. — И, повернувшись, Линда быстро зашагала прочь.

Егор — Елена — хотел было ее догнать, но вовремя уговорил себя, что ей нужно время. И настаивать сейчас на чем бы то ни было — плохая идея. Так что он просто пошел в противоположную сторону — в ночь, только что ставшую ледяной и глухой к нему. Город казался плоским и беспокойным. Он плелся домой пешком, оглушенный своим несчастьем. Окна ресторанов, где он еще недавно смеялся, безучастно смотрели ему вслед. В баре на углу, возле прачечной, он выпил больше, чем когда-либо, — не мог остановиться, словно пытался залить, затушить пожар, который с каждой минутой разгорался все ярче. Дома он долго не мог попасть ключом в замочную скважину, вышла раздраженная соседка и зашипела на него по-французски, но он не понял ни слова.

Память дрожала, как водная гладь: он уже не мог разобрать совсем, что и когда с ним происходило и происходило ли на самом деле. Они стали одним — спутанным клубком разрозненных картинок. Его затошнило, он едва успел добежать до ванной.

Там Егор долго промывал холодной водой глаза, в которые как будто насыпали песка, долго тер мылом руки, пока не перестал чувствовать пальцы. Он все прокручивал в голове слова Линды, думал о поцелуе, представлял себя рядом с ней, как будто смотрит со стороны: вот он, Егор, среднего роста шатен, волосы вьются немного, особенно если дождь, всегда немного небритый, бицепсы, вполне заметные под рубашкой, маленькая сережка в левом ухе — блестящий гвоздик еще со школы, шрам на щеке — от глаза до подбородка — упал, когда маленький был, с верхней полки плацкарты. И рядом Линда — тонкая, острая, серебряная, текущая, словно нефть. Как же здорово они смотрятся вместе, как жаль, что никто не сфотографировал. На мгновение ему пришло в голову, что можно побежать и поискать камеры наблюдения на том перекрестке, написать запрос в полицию, сохранить на жестком диске, потому что памяти он больше не мог ничего доверить. Теперь он умылся еще тщательнее, снова протер глаза, провел рукой по волосам, вдруг растрепались… Егор замер.

Выключил воду, долго смотрел в раковину, опершись на нее ладонями, потом поднял голову и увидел в отражении зеркала тонкое женское лицо, глаза, почерневшие от туши, и мягко очерченные губы. Он долго, с каким-то отчаянным вызовом смотрел на это лицо — чужое и свое. «Я — Егор», сказал он громко, сначала спокойно, уверенно, потом еще раз, увеличивая громкость с каждым разом, я — Егор, слышишь, я — Егор, я — Егор, слышишь, слышишь, слышишь, я — Егор, кричал он и бил руками по горячему змеевику, блестящей кафельной стене и зеркалу. Кричал сначала во всю мощь, потом уже хрипло, но в отражении видел только Елену, по лицу которой быстро бежали трещины — одна за другой, ссыпаясь осколками в раковину.