В тексте говорится о том, что в последних рукописях и редких публичных заявлениях Глеба Корниша все чаще встречается мотив возвращения к дочери, которую он то называет по имени (Лу), то отражает в своих романах абстрактной фигурой, символом «истинной любви». Журналисты подозревают: не основан ли новый роман писателя на автобиографических переживаниях? Анонимный источник рассказывает, что Глеб буквально одержим ребенком, которого когда-то бросил.

«Я ее не бросал!» — орет Глеб и смахивает со стола всю мелочь: ручки, блокноты, книжки, капли в нос и сигареты.

(Все это падает на пол и разлетается по комнате, а мы продолжаем читать статью.)

В оной газета напоминает читателям: официально у Корниша никогда не было ни жены, ни детей (точнее, сказано так: «никаких признанных потомков»). А также всем известен его подчеркнуто независимый образ жизни и язвительные высказывания о семейных узах (ну теперь уже всем, да, даже Глебу). Поэтому автор статьи и задается вопросом: ищет ли писатель на самом деле свою незаконнорожденную дочь, или только использует миф об этом как удачный художественный трюк, новый виток самопиара для обновления собственной таинственной ауры?

(Глеб знает ответ. Он мог бы дать комментарий. Несколько секунд даже думает, что надо спросить мадам Рыбью Башку, в какую газету пойти.)

«Читайте также — о прежних любовных приключениях Корниша, анализ его прошлых произведений, эксклюзивные интервью». В заключение — цитата вездесущего Миши Гарина о том, что мы, возможно, наблюдаем только рождение нового мифа, «размытого между реальными фактами и литературной мистификацией самого Глеба Корниша».

Миша Гарин. Память Глеба находит соответствие и выплевывает на подкорку картинку: тот человек в шляпе, что первым спросил его о книге. И тот, который сказал, что не раз бывал на его месте.

Глеб вводит в поисковик: Миша Гарин. Ничего не находится, даже этой статьи больше нет. Глеб жалеет, что не сохранил ссылку, а потом понимает, что и ссылкам верить нельзя. Реальность играет с ним — снова и снова.

Глеб думает о девочке с куклой Барби.

Особая пытка — помнить по-настоящему. Симптом возвратившейся памяти таков: закрываешь глаза и внезапно видишь, как маленькая ладошка хватает твою руку в метро, чуешь, как пахнет ее затылок, когда она забирается на колени, как она хохочет, прыгая на кровати, роняя туда же сахар с мармеладных мишек. Или вот — она сидит на полу, выводит фломастером пожелания на открытке, адресованной никогда не существовавшему нормандскому дедушке, считает до десяти по-французски, кидает ему вызов: Papa, tu es triste encore? [17] Нет, что за чушь, Ариша не говорит по-французски, он вообще здесь ужасно застрял. Он снова путает память и фантазии. (Не надо было ему сюда прилетать.)

Глеб выходит на улицу сразу, когда загораются фонари. Как оборотень, который боится солнечного света, он гуляет только в сумерках. (У него, наверное, ужасная нехватка витамина D.)

Глеб идет и бесцеремонно заглядывает в чужие, хорошо освещенные окна, чувствуя себя вправе, ведь все это лишь декорации, часть картины, которую ему нужно собрать. Вот женщина в персиковом халате, курит, расчесывает волосы. В другой жизни он бы написал о ней зарисовку: как застывает дым в прохладном воздухе, как отражается ее лицо в стекле. Теперь же все детали досаждают, потому что любое мимолетное наблюдение он бессознательно пытается приложить к тому, что происходит в романе, сделать ключом, ответом, зацепкой. Для чего я увидел эту женщину, спрашивает он себя. Для чего я свернул этим переулком, а не другим? Почему именно эта машина просигналила, проезжая мимо?

Вымотанный, он возвращается домой.

Квартира в тусклом искусственном свете отражает его самого. На кухне — неаккуратная стопка немытой посуды: три блюдца, две чашки, кастрюля, где в прошлый вторник он готовил суп из чечевицы. Свежие травы (теперь уже высушенные), купленные в лавке под аркой, так и не были добавлены никуда. На полу — все тот же бардак.

Постель не заправлена; листы рукописи сложены в папку, карандаш воткнут в корешок. Везде книги: на радиаторе, под кроватью, на подоконнике и даже на стуле. В ванной — два полотенца, оба серые, оба мокрые.

Писатели, чьи романы касаются бытия, могут поведать, как непросто быть заложником собственной памяти. Слова консервируют чувства, но не высвобождают их.

Глеб знает, что должен писать о дочери, но в этой реальности помнил ее только маленькой. Он прикладывает все силы, чтобы увидеть повзрослевшее лицо. Фантазия не помогала, память брыкалась.

Он начал писать о дочери как о персонаже. Назвал ее Лу, как ему подсказали в статье. Лу появлялась на страницах романа медленно, с опаской: сначала как тень, потом как силуэт. Глеб обнаружил, что ему трудно писать о ней что-то, кроме хорошего, как будто и там хотел ее защитить. Он понимал: роман — это не только текст, но и попытка связаться с исходной реальностью. Если роман удастся, если у него получится вдохнуть в него настоящую любовь, зажечь маяк, то, возможно, реальность дрогнет. Возможно, мост станет явным, трещины мира срастутся.

«Мир — тонкая трещина в бытии, достаточно обернуться, чтобы оказаться в другом месте, где все чужое и знакомое одновременно», — записал он на обрывке газеты.

«Есть такое место в Сербии — мост на Жепи, — добавил Глеб. — Пока что я в Жепи, а нужен мост».

Вечер надвигается на Глеба, как танк, — невыносимым одиночеством. Он наливает чай, включает проигрыватель, в нем который день вертится одна и та же пластинка — Нина Симон. День сурка, бесконечный, как водопад, дождь. Don’t Let Me Be Misunderstood [18] смешивается с уличным шумом, с голосами из кафе напротив, с далеким эхом сирен, с раздражающим звуком капель, глухо падающих на чью-то маркизу под его окном. Глеб облокачивается на подоконник и смотрит, как у входа в прачечную женщину ждет собака — просто ждет, застыла, как недвижимость.