Разумеется, закон не был нарушен и мне предоставили адвоката. Хорошего, проверенного государственного адвоката. Что может быть ещё лучше и надёжнее? С ним я познакомился сразу после того, как дал чистосердечные, признательные показания, покаявшись во всех совершённых против Федерации и её мирных граждан злодеяниях и бесчинствах. Он ни разу не усомнился в моей виновности, но уповал на милость суда, прося принять во внимание смягчающие обстоятельства, и самый гуманный суд учёл их. Меня навсегда лишили только чести, всех прав и свобод, но милосердно оставили жизнь. В отношении же отца судьи оказались не так щедры, забрав у него и эту малость.

Глава 5 .

В которой события ведут героя за собой .

Лишённый возможности узнавать время привычным для себя образом, я отслеживал его течение сначала по датам на визируемых протоколах допросов и редким судебным заседаниям, присутствовать на которых мне довелось, а затем по количеству съеденных тюремных паек, исходя из того допущения, что получаю я их регулярно с периодичностью три раза в день. По моим подсчётам выходило что уже без малого три месяца я провёл в заключении, а впереди предстоит провести в нём всю оставшуюся мне жизнь.

Окончание срежессированного шоу органично подменившего собой правосудие дало мне небольшую передышку и вернуло почти утраченную способность к самостоятельному мышлению. Сломанный и сломленный, я всё-таки нашёл в себе силы потихоньку восстать из бездны безысходного отчаяния и обрести если не искру надежды, то хотя бы слабую, смутную и ещё не до конца сформировавшуюся цель. Не обрести свободу, нет! Ежегодно объявляемые президентские амнистии к какому-либо значимому федеральному празднику, как-то День Единения Наций или День Независимости не имели никакого отношения к преступникам моего сорта. Мне чётко дали понять, что амнистии и пересмотра приговора по делам подобным моему никогда не было и быть не может. На четвёртом десятке своего правления наш всеми любимый президент стал чрезмерно сердоболен и милосерден. Регулярно наводнявшие окраинные миры Федерации массы сосланных для проживания помилованных воров, мошенников, насильников и убийц, были для меня слишком хорошей компанией, чьи ряды я мог даже не мечтать когда-либо пополнить. Как лицо, дерзновенно покусившееся на священные устои государства, я был лишён права на гуманное к себе отношение и прощения не заслуживал. Всё моё существо жаждало скорейшего мщения жестоким палачам, бездушным убийцам и беспринципным судьям, в одночасье забравшим жизнь моего отца и разрушившим мою. Жгучая ненависть стала моим стимулом к жизни, а месть - целью. Абсурдно конечно, но мыслить полностью здраво и непредвзято в ту пору мне было крайне затруднительно.

Во всём нужно находить лучшие стороны, так часто успокаивающе говорил мой отец и я по-честному пытался найти хоть что-то хорошее в своём нынешнем бытии. Однако всё что мне приходило в голову было то, что меня перестали пытать и после суда оставили в относительном покое. С переездом в пересыльную тюрьму к положительным аспектам добавился ещё один. Положение изменника Родины дало мне право занимать одиночную камеру. Пусть она была всё также мала, но мне не приходилось ни с кем её делить, да я и не горел желанием знакомиться с местными постояльцами. Думаю, этот немаловажный момент уберёг меня от многих бед и был в действительности той самой хорошей стороной о которой говорил отец. Не стоит, впрочем, полагать что все его жизненные ценности и сентенции я решил взять за основу и без разбора скопировать на свою жизнь. Из его житейских мудростей мне также помнилась фраза: "Человек может приспособиться ко всему". Об этом я раньше всерьёз не задумывался, но попав в неумолимые жернова судьбы могу сказать лишь одно - чем больше приходиться приспосабливаться, тем меньше в тебе остаётся от человека. Осознание этого простого факта поставило меня перед нелёгким моральным выбором: выжить любой ценой или остаться человеком несмотря ни на что.

Моё водворение в одиночку пересыльной тюрьмы было сопровождено не только грубым толчком в спину, но и традиционным напутствием: "Не обживайся, ты здесь надолго не задержишься", являвшимся видимо расхожим образчиком местного юмора, неизменно вызывавшем веселье у конвойных. Справедливости ради стоит отметить что их утверждение было верным. Спустя двое суток ранним утром вместо очередной порции казённой баланды, подаваемой в дверную кормушку я в компании других арестантов был согнан на плац примыкающий к тюремному космодрому и втиснут в нестройную шеренгу человеческих тел. Моросил мелкий холодный дождь. Непромокаемая роба из пластоволокна не спасала от влаги, скатывающейся по обритой наголо голове и льющейся за шиворот. Мелкая дрожь, а затем судороги, ставшие моим постоянным спутником, начали одолевать меня. К счастью сводило только руки, и я принялся растирать их, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания охраны. Боже, как я был рад в этот момент тому, что местная администрация не использовала наручники, довольствуясь в качестве средства для контроля послушания заключённых болевыми ошейниками. Разминая мышцы, я не сразу заметил, что стал предметом внимания, стоящего от меня справа в шеренге невысокого полного мужчины лет сорока. Он сосредоточенно смотрел как я грубо мну и массирую свои руки. В перерыве между приступами терзающих меня судорог я покосился на него и поймав мой взгляд он слегка кивнул головой указывая на оставшиеся у меня на ладонях отметины:

– Электричество?
– коротко спросил он.

В ответ я кивнул головой.

– Запоминайте.
– немного приподняв опущенные руки он начал показывать упражнения. Сжимал и разжимал кулаки, сгибал и расставлял пальцы, то складывая их щепотью, то растопыривая в разные стороны, вращал кисти и встряхивал ими, а затем начал разрабатывать пальцами одной руки другую. Следя за его действиями, я старался ничего не упустить. Когда он закончил я с надеждой спросил.

– Поможет?

– Облегчит.
– и он, будто в том, что со мною случилось была и его вина, смущённо улыбнулся.

Я уже было открыл рот, чтобы поблагодарить его, но в этот момент заработали динамики, заглушив и подавив собой все окружающие звуки. Я перестал слышать даже шум дождя монотонно барабанящего по пластиковому навесу над трибуной с представителями тюремной администрации. Весь этот скрежет и грохот были как минимум непривычны. Судя по сморщившимся лицам стоявших рядом со мною людей, от повышенной чувствительности барабанных перепонок страдал ни я один. До тех пор, пока исправно работал мой чип, все массовые оповещения и объявления, а в Академии и приказы, я получал через него. Единственным исключением, пожалуй, являлась только ежегодно проводящаяся для курсантов-первогодок торжественная процедура принятия воинской присяги, но это была неизменная дань многовековой традиции.

Многократно усиленный динамиками металлический голос эхом метался над плацем между тюремными корпусами. Согласно требования администрации все лица, чьи имя и фамилия будут названы, должны построиться отдельно от остальных. Я оказался шестым в списке, чему не сильно удивился, так как фамилии в нём были банально отсортированы по алфавиту. Гораздо больше меня заботило то, почему я оказался в нём. Вглядываясь в лицо каждому пополняющему наши ряды, я сделал вывод что в этой немногочисленной группе я, пожалуй, являюсь самым молодым.