— Очень простым и эффективным способом! — с пафосом, который был совсем некстати, начал мне объяснять Вернье. — Просто все, что должно быть недоступно чужому глазу, мы располагаем под землей. Понимаешь, на чьи глаза я намекаю? А перед входами, лифтами или лестницами, ведущими вниз, мы ставим лучевой барьер, который для нас безвреден, а для роботов неприступен.

— Да, но как же вы внизу справились без их помощи?

— С трудом! Вот ответ! Со страшными мучениями! Проще говоря, я справился сам.

— Даже и с монтажом девиаторов? — я изобразил сочувственную гримасу.

— Увы, даже и это! — без колебаний соврал Вернье. — Э, правда, я использовал десяток автоматов «РМ», но что они могут? Сделать только самую грубую, черную работу. А все более тонкие операции выполнены на моем горбу!

— Вернье, — устало сказал я, — почему ты постоянно стараешься ввести меня в заблуждение? Он не ответил.

— С какой целью, — продолжал я, — все здесь построено с таким… размахом? И это при том, что у вас было немало трудностей с поставками материалов с Земли.

— Мы не можем выступать перед юсами как последние бедняки, Симов. Мы должны держать марку.

— Нет, не в этом причина. Здесь что-то другое. Я спрашиваю себя, во что ты хотел втянуть Ларсена в той нарочитой ссоре по поводу Дефрактора? Почему он решил устраниться?

— Да, решил! Ничем не хочет помочь нам…

— Довольно! В конце концов скажи откровенно. Мы находимся в дьявольски сложной ситуации. Если мы не объединим усилия, свой разум, чтобы выпутаться из нее, могут произойти страшные непоправимые вещи! И не только с нами, здесь на Эйрене, но и вообще… с людьми.

— Понимаю, — вяло кивнул мне Вернье. — Я это давно понял. Только… Пусть завтра пройдут испытания. Тогда мы сможем… Тогда я тебе все объясню…

— Но что ты скрываешь? Объясни мне сейчас! Завтра может быть поздно!

— И сейчас уже поздно.

— Для чего, для чего поздно? Он молчал.

— Если для чего-то, что должен сделать лично ты или же от чего-то отказаться, то у тебя, наверное, еще есть время. Или хотя бы мне скажи, думаю, что я сумею тебя поддержать!

Он снова не ответил. Я схватил его за плечи с каким-то неясным для меня самого отчаянием.

— Вернье, я убежден, что мы оба стремимся к одному и тому же! И что в основе своей это правильно. Необходимо только выбрать верный путь его достижения. Давай выберем его вместе.

— Завтра, завтра… поговорим. Сегодня я не могу.

Я оставил его напряженного и дрожащего стоять перед этой бутафорской башней, словно он только что одержал мучительную победу над своим смертным врагом. А когда я приблизился к своему рейдеру, то услышал за спиной его голос, в котором неожиданно прорвались просительные нотки:

— Тервел… еще завтра вечером поговорим! Обещаю

Тебе, обо всем. И, наверное, ты меня… меня оправдаешь.

Я не обернулся. Не хотел видеть еще одного человека, которому ничем не мог помочь. И который ничем не хотел помочь мне.

Ридон уже клонился к закату. Скоро должен был взойти зловещий лик Шидекса, и тогда на холме напротив Дефрак-тора появится Странный юс. Как каждый раз при его восходе в течение этих почти семи месяцев… Будет стоять там, нагнувшись, как-то печально искривив конечности, казаться одиноким, нереальным, думать о чем-то своем, созерцая образы непонятных и для меня самого человеческих станций, башен, зданий… а потом продолжит свою долгую медленную прогулку… Его мне тоже не хотелось видеть.

Ларсен сидел на бетонной ступеньке перед одной из «временных» построек своего полигона и смотрел в пустое пространство перед собой. Он не пошевелился, даже когда я подошел к нему и когда сел рядом.

— Знаешь ли, — заговорил я с ним тихо, как будто пришел к больному, — вчера вечером я ходил на действующую юсианскую базу, чтобы встретиться с одним моим знакомым… или, может быть, другом.

Он медленно повернулся ко мне.

— Опять ставишь меня перед фактом, — произнес он с поразительным безразличием. — Но я больше спорить с тобой не хочу.

— Однако тебе придется меня выслушать.

— Если у меня нет другого выбора…

— Нет. Потому что многие вещи, которые ты должен был бы узнать сам, сейчас узнаешь от меня.

— Э, наверное есть и такие, которые мы знаем оба.

— Правильно, — с горечью подтвердил я. — Но их смысл убегает от нас… А про некоторые мы уже знаем, что они были страшно бессмысленны. Ларсен едва заметно вздрогнул.

— Бессмысленны, — повторил он глухо. — Страшно бессмысленны.

Мы помолчали, охваченные одним и тем же чувством невозвратимости, невосполнимой, до абсурдности напрасной потери. Потом я с усилием начал: