Углы ствола, квадратного в сечении, скошены — так чтобы линии световодов по этим углам прятались в трапециевидных нишах. Получались приподнятые платформы, по которым можно передвигаться не различая того что под ногами — пол, потолок, стены. Тусклый свет аварийного статуса сеется по серо-зеленой поверхности, оттеняя неярко-флуоресцентные пиктограммы… Угрюмо мерцают черные кольца ниш, выводов, люков…

Вот вывод накопителей гравистазис-контроля, вот кольцо северной группы генератора первичного поля, вот диафрагма зоны балансировки реактора — флуоресцентно-оранжевые метки, класс опасности высший…

Алекса захлестнула волна ностальгии, почти сентиментальной, совершенно сейчас неуместной. Он вспомнил ритуал обхода машины перед выходом в рейс. Пилот-капитан проходит по кораблю, заглядывая во все «критические узлы». Формально это было, конечно, избыточно, и даже забавно… Но традиция существовала со времен первых лет Навигации. И Алекс, разумеется, выполнял этот ритуал также. Тринадцать минут — ровно столько требовалось чтобы обойти все шесть стволов (тридцать пять сегментов) и пятнадцать центрумов судна серии «35» — 1050 метров чистого хода, без проверки «узлов» по пути, и еще минимум столько же на проверку… Он знал каждый метр этих машин. Интересно — сколько всего за службу он «намотал» по этим стволам-центрумам? Четыреста сорок шесть Переходов только на своем СМ-690… Пол-Галактики пешком, не меньше.

Вот наконец рубка. Алекс приложил ладонь к желтому мигающему огню. Мигание прекратилось; четыре секунды — глаз сенсора загорелся зеленым, диафрагма бесшумно ушла в кольцо. Алекс и Виктор переступили обод кольца.

Курс-монитор дугой во всю фронтальную стену, капсулы — слева техник, в центре пилот, справа навигатор, — контроллеры, педальные блоки, пульты. Ясная гамма цветов; изящные в своей функциональности формы; ни единого сантиметра объема потраченного впустую…

Ностальгия снова ужалила, на этот раз больнее. Рубка — почти точная копия рубки СМ-690 — только на военных другие капсулы, со всем снаряжением. Сколько часов он провел в такой же (почти такой же)? Больше тысячи. Ладони — на гашетках, локти — на контроллерах, ноги — на педалях… Переход — это не «прыжок в неизвестность», это «точно выверенный танец с законами Вселенной». (Придурочные эпитеты, но давно такие же традиционные.)

Они прошли к капсулам. В каждом кресле оставались тела. То что когда-то было экипажем превратилось в мумифицированные останки. Кожа затянулась на костях темной пергаментной пленкой, черты лица исказились; глазные впадины провалились, губы съежились, обнажив зубы в гротескной усмешке. Волосы частично сохранились, спутанными прядями прилипнув к черепу. Процесс естественной мумификации в контролируемой среде корабля прошел почти идеально — никакого разложения. Только высохшая оболочка того кто когда-то был живым человеком.

— Причем непонятно — готовились к смерти, или она случилась внезапно, — Виктор оглядел всех трех. — Хотя мне почему-то кажется, что они просто заснули и уже не проснулись.

— Сложно предположить, — Алекс оглядел останки пилота. — Одно ясно — не от перегрузки. Даже после того как они потрогали «воронку»… Но здесь, если верить, — он указал на индикатор статуса капсулы, который горел спокойным зеленым, — ничего подобного не было, все совершенно штатно. А насчет непонятно… «Лучшая смерть — та которую ты не заметил». Не говори, что забыл.

Он еще раз обошел капсулы, вглядываясь в лица мертвых. Даже после стольких лет службы и всего что довелось увидеть во Флоте, зрелище мумифицированных тел в пилотажных капсулах оставалось жутким. Не из-за вида — он видел и не такое. Дело было в другом — в понимании «внезапной смерти», когда умираешь едва ли успев понять, что собственно умираешь. Когда твой последний момент — не «битва титанов», не осознанное принятие конца, а просто… Обрыв. Как выключенный в комнате свет.

Алекс сам несколько раз был на волосок от такого конца. Однажды, во время рутинного патруля в 4-440, сбой в контроле баланса перед самой фиксацией массы едва не «размазал» СМ-690 «по всей Вселенной» (по-научному это называется «барионная дестабилизация» — одна из страшнейших страшилок). Автомат контроля не сработал, и дело спасла только привычка Алекса держать все под своим контролем. Алекс, повинуясь чутью, «отлепился» от диапазона раньше чем это сделала бы сама машина. (Он потом раз триста интерпретировал логи, и получалось одно — буквально доля секунды.) Тогда он даже не успел испугаться. Страх пришел потом, когда борт благополучно «выпал из Фазы» (перешел, если без сленга)… Об этом он, конечно, вспоминать не любил.

— В сервис-салоне должно быть место, — он снял карабин, повесил на стойку капсулы. — Сомневаюсь, что с грузом шли какие-то специалисты… А знаешь что самое страшное? То что машина сейчас стоит здесь, и вроде как в полной норме. Фиксирует смерть экипажа, отрабатывает рутину посадки, активирует «аварию» — и стоит ждет команду. Четыре года. Добросовестно. Как положено. Со всей мертвой тройкой в кабине.

Уважение к мертвым — негласный закон Галактики. Неважно военный ты или гражданский, торговец или пират. Если находишь мертвого, то даешь ему подобие успокоения. Во Флоте об этом говорили так: «Мертвые заслужили покой, даже если не заслужили живыми».

На СМ-690 ритуал соблюдали строго. Найденные тела обычно размещались в боксах медблока. Тела накрывали флагом Конфедерации — или чем-нибудь в таком плане, если их не хватило. Алекс помнил случай когда им пришлось поднимать экипаж аперты, разбившейся каким-то нелепым образом. Семь человек (аперта — внушительный аппарат), из них один, как всегда бывает по «мирному» статусу, стажер-ученик. Алекс тогда выкопал из недр рундука положенный парадный шарф, чтобы накрыть стажера — мальчишке было лет двадцать. Который выглядел под этим шарфом, может, и глупо, но таков ритуал…