— То, как быстро мы ко всему привыкаем, — сказал Данил. — Ещё месяц назад я думал, что казарма и зарядка — это ад. А сейчас я сижу за пультом, ору в чужие уши и решаю, кто у нас условно жив, а кто условно лежит. И это кажется… нормальным.

— Это и пугает, — согласился он. — Но, может быть, и спасёт.

— Если не поехала крыша, — добавил Илья, совмещая шампунь с философией. — А это ещё большой вопрос.

К концу недели они перестали воспринимать экзы и пульты как чудо.

Это были просто инструменты. Тяжёлые, неудобные, но свои.

У каждого уже начали вырисовываться склонности.

Пахом лучше всего проявлял себя в штурме: крепкий, живучий, не паникует.

Илья — на пульте: спокойно, без лишних эмоций, чётко.

Климов, к удивлению всех, оказался толковым на обоих местах, но с ним была проблема — он любил риск больше, чем требовалось, и его всё время приходилось притормаживать.

Данил…

— Вы, Панфёров, — сказал ему однажды Рубцов, — слишком много болтаете. Но, к сожалению, вы делаете это по делу. Из вас выйдет хороший оператор, если вы научитесь иногда жевать язык.

— Я буду стараться, товарищ майор, — ответил Данил. — Но не обещаю.

Артём оказался чем-то посередине. Он неплохо работал и в экзе, и за пультом. Но майор, перебирая их характеристики, остановился на другой мысли.

— Лазарев, — сказал он, глядя в список. — У вас неплохие данные и там, и там. Но я думаю, вам стоит упирать в штурм.

Он поднял глаза.

— Там вы будете нужнее.

— Есть, товарищ майор, — ответил он.

В глубине головы Эйда отреагировала почти с интересом:

Выбор профиля «штурм» предполагает повышенную плотность критических ситуаций. Это идеально для адаптации.

«Ну конечно, — подумал он. — Кто бы сомневался, что ты будешь рада».

Ночью, когда казарма уже почти затихла, где-то в глубине его сознания впервые прорезалась мысль, громче остальных:

Ты сам это выбрал.

Не капитан, не майор, не Старший.

Не какой-то человек в министерстве.

Он сам поставил подпись под программой, сам шагнул в экзоскелет, сам попросил Эйду усилить его так, чтобы он успевал больше.

Это одновременно пугало и успокаивало.

Если он сам выбрал — значит, у него есть хотя бы иллюзия контроля.

И если вдруг всё пойдёт к чертям, он хотя бы не будет врать себе, что «его заставили».

Он лежал, глядя в темноту.

Сверху тихо посапывал Данил.

Где-то в углу Пахом во сне ругался матерно, видимо, бегал по лабиринтам.

Илья, как всегда, спал тихо, как будто весь свой шум оставлял на языке днём.

— Решил стать особенным, Лазарев, — тихо сказал он себе. — Ну что ж… Посмотрим, хватит ли тебя.

Внутри шевельнулась Эйда.

Хватит, сказала она. Если будем работать вместе.

— Это мы ещё проверим, — выдохнул он.

Учебка стала другой.

Теперь это была не просто армейская «школа жизни».

Это было место, где он, связанный ремнями с железом, с чужим голосом в ухе и чужой системой в голове, учился быть частью чего-то большего, чем просто очередной номер в списке.

А где-то там, далеко за пределами плаца и лабиринтов, мир продолжал крутиться, наращивая напряжение, о котором они пока только слышали в обрывках новостей.

И Артём всё явственнее чувствовал: выбор, который он сделал здесь, — это не просто про его один год. Это про то, кем он вообще собирается быть, когда всё вокруг начнёт рушиться.

Подъём в этот день был ещё более мерзкий, чем обычно.

Во-первых, потому что хотелось спать.

Во-вторых, потому что Старший орал не просто громко — он орал с вдохновением.

— Рота, подъём! — голос сотрясал железные шконки. — Сегодня вы наконец-то узнаете, зачем у вас ноги, а не колёса! Быстро встали, оделись, рожи умные выключили!

Артём вынырнул из сна резко, как будто его выключателем щёлкнули. Организм уже привык: глаза открылись, тело село, ноги сами нашли тапки.

Эйда отметилась привычным тихим комментарием:

Сон около пяти часов. Недостаточно, но терпимо. Мышечное восстановление — частичное. Сердечный ритм в норме. Рекомендую постепенно включать нагрузку.

«Не волнуйся, — подумал он, натягивая штаны. — Включат без тебя».

Над ним с верхней койки свесилась всклокоченная голова Панфёрова Данила Сергеевича.