— Ещё раз восхитишся — заставлю ботом на поводке гулять, — сказал Рубцов.

Артём отметил, как легко фильтрует теперь голоса: общий канал, фоновый гул дыхания отделения, лай команд… и отдельный, тихий отсек Эйды, который давал свою аналитику.

Частота дыхания растёт. Темп — немного выше оптимального для дистанции такой длины. Рекомендую слегка сбавить шаг, иначе на двадцатом километре начнётся стойкое умирание.

«Принял», — отозвался он и чуть незаметно сократил шаг.

Строй вокруг подстроился.

Никто не заметил, но через пару минут общая тяжесть стала немного терпимей.

Пот заливал глаза, ремни врезались в плечи, но внутри было понимание: он идёт правильно, не сжигая себя в первые же километры.

Асфальт закончился довольно быстро.

Дорога ушла вправо, а их, по злой традиции, согнали влево — на грунтовку. Влажную, с колеями, с камнями и коварными лужами, которые могли оказаться по щиколотку, а могли — по колено.

БОТ-17 благоразумно сбросил скорость.

Один раз он аккуратно объехал глубокую выбоину, словно даже испытывал уважение к человеческим суставам.

— Вот видишь, — раздался в общем канале голос офицера связи. — Даже бот заботится о ваших ногах. Берите пример.

— А у него страховка есть? — спросил кто-то. — Вдруг мы его утопим.

— Утопите — будете вытаскивать, — сказал Рубцов. — А потом объясняться в акте. Будет вам счастье на сто листов.

Артём почувствовал, как робо-мул за спиной чуть сместился, обходя особенно грязную яму по дуге, но при этом не рвался вперёд и не отставал.

Алгоритм адаптируется, отметила Эйда. Учится по вашим движениям.

«Пусть учится, — подумал он. — Главное, чтобы не решил, что я лишний».

Через десять километров начались первые сливы.

Не в смысле бегства — в смысле организмов.

Парень из соседнего отделения, худой, с фамилией, то ли Куркин, то ли Коркин, сначала просто начал часто оглядываться, потом — отставать на полшага, третьим этапом стало то, что он тихо сел на обочину, как будто присел завязать шнурок — и не встал.

— Встать! — рявкнул на него сержант. — Это что у тебя за художественная композиция? «Мальчик и канава»?

— Никак нет, товарищ сержант, — прохрипел он, пытаясь подняться. Ноги у него дрожали, как у новорожденного телёнка.

Пахом, проходя мимо, коротко пообещал:

— Держись, мелкий, не сдохнем.

— Панфёров, — раздалось в эфире, — отметь отставшего. Если ещё один такой — предупреди заранее. Пусть наш бот «случайно» на него посветит, может, стыдно станет.

— Принял, товарищ майор, — сказал Данил. — Хотя стыд — это сильно.

К пятнадцатому километру Артём начал чувствовать, как груз превращается в часть тела.

Не рюкзак давит — это позвоночник стал шире.

Не бронежилет тяжёлый — это грудная клетка изменила форму.

Не ремни врезаются — это просто новая кожа.

Тело ухало, но в каком-то странном ритме. Не «умираю», а «работаю на пределе».

Раньше бы на этом этапе он уже считал шаги до обморока.

Теперь… да, тяжело. Да, ноги забиваются. Да, пот льётся в глаза. Но где-то глубже работал другой механизм.

Системы в рабочем режиме, констатировала Эйда. Сердечный ритм устойчив, хотя и на высокой границе. Дыхание синхронизировано. Рекомендую сохранять текущий темп. Возможна микроподстройка на подъёмах.

Он не знал, как именно она ловит его состояние — по импульсам, по химии, по чему-то ещё. Но в итоге факт был: организм не валился. Он стоял.

Рядом шагал Пахом. У него лицо было красное, пот струился по шее, но глаза держались.

— Ты чё, не устал, что ли? — буркнул Пахом, косо глянув на него.

— Устал, — честно сказал Артём. — Просто делаю вид, что нет.

— Ну вот и продолжай, — выдохнул тот. — А то я на тебя смотрю — и мне стыдно падать.

Впереди, у «Альфы», Климов шёл так, словно по нему нельзя было понять ни одного чувства. Только чуть более тяжёлое дыхание выдавало, что и он не железный.

Его робо-мул шёл аккуратно, но видно было, что Климов его таскал по полной — на платформу у «Альфы» нагрузили чуть ли не больше, чем на остальные.

— Смотри, как петушится, — усмехнулся Илья, переглянувшись с Артёмом. — Сейчас бы ему ещё медаль дать за перевозку ящиков.