Шрифт:
— И даже очень, — подтвердил Виктор, со злобой взглянув на Делвера. — Хотя я очень ценю старания доктора доставить нам приятное развлечение.
— Развлекаться вы будете потом. — Делвер с подчеркнуто скучающей миной закурил сигарету, пожелал им доброй ночи и вернулся к своей компании; без него там совсем иссякли разговоры.
Виктор взглянул на стенные часы было десять минут восьмого. Значит, занятие литкружка должно сейчас начаться, «академические» пятнадцать минут иссякают. Они, наверно, уже нервничают, ждут…
«Пусть ждут», — стиснул зубы Виктор. Пусть говорит кто угодно и что угодно! Не идти же ему разглагольствовать там о своей работе над произведением. которое оказалось неудачным. До этого Виктор Вецапинь не опускался и не опустится никогда!
— О чем вы мечтаете? — Художница слегка коснулась его руки.
— Просто так, — опомнился Виктор.
В кафе звучала тихая, немного печальная музыка, а Делвер, развалившись на стуле, глядел на них и загадочно улыбался. Трудно было понять — грустит ли он или радуется чему-то.
21
Осенью рано темнеет, и, когда филологи около девяти вышли из парадной факультета, над Ригой давно сияли светлые вечерние огни. На бульваре Райниса ветер теребил провода, фонари шевелились, и сквозь ветви оголенных деревьев падал свет, раскачивались тени деревьев из асфальте.
— Совсем как на корабле! — Эрик Пинне прищурился. — В такую осень колышется весь мир, того а гляди голова закружится, как у мухи. С тобой, Вальтер, этого не бывает?
Вальтер Орум неопределенно пожал плечами. Вопрос друга он даже толком не расслышал, зная, впрочем, что слышать его и не обязательно, потому что Эрик иногда говорит просто для того, чтобы что-нибудь сказать: тягостное молчание после сорванного занятия литкружка стало совершенно невыносимым.
— Слушай, Вальтер, — начал было оправдываться маленький Mиттay. — Я же сделал все, что мог! Вступительное слово на полчаса, прения пятнадцать минут. А младшекурсники перешептываются и косятся на дверь.
— Теоретиков никто не любит, старик! Это профессиональное несчастье ораторов, — сказал Эрик Пинне, судорожно разыскивал по карманам сличай. — В наше время на одних речах далеко не уедешь.
— Да ладно уж, Эрик! — заговорил, наконец, Орум. — Mиттay на этот раз не виноват.
— Может, я виноват? — После множества безуспешных попыток Эрик закурил. — Я, да?
Никто ему не ответил. Виноватого знали все трое; да разве все, что знаешь, нужно сейчас же называть по имени? И кому это поможет! Узел затянулся, все равно не распутаешь его разом.
— Ну, я домой поехал! — На углу Советского бульвара Mиттay протянул товарищам руку. — Четвертый номер идет. Вы тоже к себе, на верхотуру?
Он показал пальцем на четырехэтажный дом по другую сторону бульвара. Светлые окна в студенческом общежитии чередовались с темными как бы в шахматном порядке.
— А что ж останется?! — Орум снова надел перчатку и взял Пинне под локоть. — Пошли, Эрик!
Обождав, пока Mиттay втиснется в переполненный вагон, друзья молча пересекли улицу. Эрик плечам распахнул дверь, кивнул дежурному и двинулся наверх. Орум, расстегнув пальто, следовал за ним как тень.
— Может, чаю поставить? — предложил Эрик. — Прохладно…
— Можно. — Вальтер прилег на кровать и, сцепив над головой руки, уставился в потолок. — Вообще-то есть неохота.
— Зря ты расстраиваешься, псе уладится.
— Уладится, — повторил Вальтер, нахмурясь.
В соседней комнате пели.
— Первый курс веселится, — кивнул Эрик. — Слушай, мы бы успели сыграть партийку в шахматы, пока вода закипит!
— Неохота.
— Да что с тобой, старина?
— Со мной ничего, — Вальтер сел на кровати. — Как по-твоему, он действительно не мог прийти?
— Кто?
— Да ну Виктор, конечно! Все младшекурсники в него чуть не влюблены. Сын знаменитого профессора, молодой одаренный студент, никогда не нервничает на экзаменах, ни в чем не ведает неудач… Как тут не восхищаться, как не стремиться к этому идеалу!
— Ну, и что тут плохого? — спросил Эрик.
— Нет, плохо только то, что этот герой, этот идеал больше не выполняет своих обязательств, не думает о других людях…
Вальтер Орум сжал кулаки. Наверняка он опять сгоряча не нашел, не высказал настоящих слов! Не каждому человеку даны ораторские таланты, не каждый способен двумя-тремя фразами или просто жестом убедить людей в своей правоте. Но ведь правота, даже не доказанная, все разно остается правотой?