Чужие. Врывается быстрая мысль в мою голову. Канатами стягиваю это слово, чтобы не вырвалось. Оно сейчас рассечет нас.

— Олег, я бы никогда не стала скрывать от тебя ребенка.

— Знаю, Нинель.

В этот момент я перестала думать. Мои мысли утекли как вода. Ольшанский прижимает меня к себе и как-то пытается согреть: мурашки такие острые, что приносят дискомфорт от трения о его кожу. Но вместе с тем я не променяю это место ни на какое другое.

Между нами еще много вопросов. Но сейчас я, как никогда, чувствую себя защищенной и нужной. Я ему нужна не меньше, чем он мне.

— Вспомнил, что на второе свидание позвал тебя в клуб. Ты надела пиздец какое короткое платье и высоченные каблуки. Слюной весь изошел. Мечтал к тебе прикоснуться. Ты потом упала и сломала каблук. Я нес тебя на руках. Пушинка.

Улыбаюсь.

Долго.

— Блядь, Нинель, только не говори, что это была не ты, — носом ныряет в мои волосы и втягивает запах.

Теперь молчу я. Мне нравится эта игра.

— Нинель?

— Я ненавидела те босоножки. Рано или поздно точно бы ногу сломала. Купила на распродаже. Дешевые, с ужасной колодкой и такие стремные, — сдаюсь. Я ведь слышала его волнение. Сердце так бахало, сквозь мое пыталось выскочить.

Легкий укус в шею. Прокалывает возбуждением.

А потом влажный поцелуй. Запускает какую-то программу в теле. Оно перестает мне подчиняться. Уже нет прохладного ветра, а есть палящее солнце и обжигающий ветер. Душит счастьем и томлением.

Аленка потом повела Олега смотреть весь корабль. Я только следовала за ними и старалась вслушиваться в разговоры. Шептались ведь и часто косились в мою сторону.

После корабля Ольшанский повел нас в ресторан. Там был детский уголок и детское меню. Еще шумно и людно. Но Аленке понравилось, хоть и в игровой она пробыла всего ничего, да и под присмотром Олега.

Уходить ей не хотелось, а мне заканчивать этот день.

Мы мало разговаривали, больше касались друг друга и смотрели. Я подходила к нему близко-близко и делала такой глубокий вдох, что перед глазами летали белые мушки.

Ольшанский часто брал в плен прядь моих волос. Подносил к носу и также вдыхал. Его мушек я не видела, но знаю, что их видел Олег.

Взгляды ласкали, иногда целовали и заводили. Но ни разу не перешли черту.

— Нинель, — мы стоим напротив подъезда и чего-то ждем.

Аленка уснула некстати. Вечером теперь долго не уснет.

— Когда Аленке в сад? — спрашивает. Тон похолодел на несколько градусов. Я это уже подмечаю.

— Через несколько дней. Врач выписал справку, но попросил некоторое время еще побыть дома, — ухмыляюсь. Замечательно я выполняю рекомендации врача.

— Значит, твой “больничный” заканчивается…

Фраза повисла в воздухе. Его стало меньше, словно кто-то выкачивает, заполняя пространство вакуумом.

Замолкаем одновременно. Мне хочется, чтобы он продолжил, Олег, очевидно, ищет нужные слова. Между нами натянута серебряная тетива.

— И ты выйдешь в клуб? — голос отражается и эхом звучит в моей голове.

Я не хочу. Правда. Меня останавливает не только перспектива снова голой ходить и предлагать приват, терпеть чьи-то пальцы на своем теле, проглатывать сальные взгляды и молиться, чтобы я не подавилась ими. Или не отравилась. Но и Олег.

— Какой ответ ты хочешь услышать?

Ольшанский бьет по рулю. Зубы сцепил крепко, на скулах ходят желваки. Взгляд его почернел и вот-вот будет метать опасные молнии. И пахнет также сейчас. Запах сырой земли такой живой, что я чувствую ее на языке. А еще там соленый привкус злости.

— Может быть, честный?

Нервы натягиваются на металлический шарик. И холод от металла перебирается от ног до самой макушки.

Молчу. Если говорить честно, то меня тошнит сама мысль о возвращении.

— Нинель, у тебя есть время подумать, что тебе делать дальше, но, — замолкает и всматривается в меня. Взгляд горячий, а ореховые глаза стали лавой. Она льется на меня и запечатлевает мой образ огненными штрихами, — если ты выйдешь в клуб, будешь раздеваться и, блядь, приват какому-то лоху танцевать, — переводит жесткое дыхание, — придушу. Ясно?

— Да ты абьюзер, Ольшанский.

— Есть немного, — выдыхает. Только лава еще не угасла. Льется на меня, льется вязкими потоками.

— Необласканный… абьюзер.

— Обласкаешь? — хитро улыбается.

Колени свожу вместе. Один его вопрос, взгляд, а у меня объемное возбуждение закручивается. Олег все видит, тянется ко мне. В носу щекочет терпкость. И я расслабляюсь.

— Мам?

Аленка прерывает.

Пугаюсь. Платье неловко расправляю.

Грудь только колышется, будто получила желанную дозу кислорода.