— А я мудак…

Бью кулаками в его грудь. Сильно, со всей силы, что есть. Ольшанский даже не двигается. Принимает каждый удар. И это размазывает масляной краской по холсту. Потому что он выпивает всю муку и страдания, которые паучьими сетями стягивали мои внутренности. Забирает их, моя пытка теперь становится его.

— Как же я тебя тогда ненавидела. Любила и ненавидела. Говорят, нельзя испытывать эти чувства одновременно, ведь это две стороны одной медали. А я могла.

— Ты сказала тому ушлепку, что беременна?

— Да. — Говорю уверенно. Желчь течет вместо крови, добирается до сердца и своей горечью облизывает его.

— Сука, — цедит, не открывая рта. — Он просто кинул тебя?

— Кинул меня ты, Ольшанский, а он даже слушать не стал.

— Ты сейчас меня просто рубишь тупым топором на куски, Нинель. Хочешь знать почему?

Отрицательно мотаю головой. Мне не понравится его ответ. Я рублю его на куски. Он же душит тонкой леской до гнусных хрипов.

— А я скажу. Я чувствую свою вину. Блядь, она такая огромная и широкая… Вот здесь, — показывает на сердце. Его долбежку слышу, — Я ее, сука, чувствую. Разодрать ногтями хочется и выгрести ее, вычистить.

Ольшанский сгребает мое лицо в своих руках. Всматривается в глаза. Сейчас они полны слез, что беззвучно падают и тают как снежинки.

Олег

Смотрю на это немного детское личико с пухлыми губками и большими глазами, покрытые не то поволокой, не то корочкой слез. Мысль отпустить ее, пусть даже на метр — разрушительна.

В ее глазах страх, боль и, сука, какая-то немыслимая преданность. Кислотой выжигает сначала органы, а потом все кости и вены.

— Мне так хотелось, чтобы ты видел меня с кем-то… — Нинелька говорит тихо-тихо. Шепот царапает. — Забрал у него.

— Я не мог.

Для меня то время было самым настоящим адом на земле. Если бы предложили поменяться местами с чертом у котла, я бы это, не задумываясь, сделал. Уж не знаю, есть он или нет.

— Почему? — заглядывает в глаза, словно душу целует. Потрепанную, со рваными дырами и безликую.

— Нинель…

Через силу отталкиваю ее. Отворачиваюсь. Погружаться в прошлое не то что сложно, это снова нырнуть в пропасть, где мышцы от отчаяния выкручивало, и кровью харкать.

— Олег, пожалуйста. Я ногтями стены раздирала от чудовищной муки. Я хочу знать почему.

Она сейчас как цветочек. Невинный, тонкий, вкусно пахнущий. Одним своим видом притягивает, заманивает. Не оторваться.

Нинель подходит со спины и холодными ладошками обнимает, коротко целует между лопаток. Я чувствую, как сердце меняет ритм. Оно перестало мне подчиняться. Гонит, гонит, словно нет максимальной отметки.

— Помнишь нашу последнюю ночь?

Коротко киваю. Помню смутно, в тумане пока все.

— Ты встретил меня после работы, у бара. Довольным был. Я еще долго вспоминала тебя таким. Мы заказали доставку и… — она замолкает. Отчего-то знаю, что улыбается. А улыбка у нее хитрая. Зажженная спичка образ ее выжигает.

— И трахались? — озвучиваю догадку. Вряд ли мы смотрели фильм. Хотя не удивлюсь, если Нинель меня уломала. Отчего-то кажется, что я ей во многом шел на уступки.

— Да, — смущается.

Хотя помню, как отдавалась мне. Просто без остатка, словно через минуту растворится и исчезнет. Ей нравилось давать. А мне? Нравилось дарить? Блядь, ну не мог же я просто ее использовать. С Нинель так нельзя. Этот цветочек зачахнет даже от одного скверного взгляда.

— Всю ночь? — хочу разбавить напряжение в комнате. Такое густое стало, что оседает на плечах тяжестью.

— Ольшанский, — черт, руку даю на отсечение, закусывает губу и глазки сейчас хитрые-хитрые. Засасывают в голубой обруч. Сладкий и будоражащий гипноз.

Оборачиваюсь резко, что слегка свой цветочек пугаю. Я оказался прав.

Под ребрами тесно. Давит сильно, каждый вдох кажется последним.

— Я на тебя злилась, Олег. Ругала. Что оставил, послал. Ведь не заслужила. Или заслужила? — смотрит и жжет. Жжет и смотрит. Так по кругу. Наказание мое выглядит теперь так.

— Нинель… — губки ее пухленькие подрагивают.

Тянусь к ним и едва касаюсь. Башку ведет как под алкоголем. Терпким и крепким. Запах яблока ударяет в нос. И так сладко становится. Правильно. Черт, это кажется сейчас самым правильным. Я до смерти боюсь, что она отвернется, не даст мне мою дозу запретного плода.

— Ты заслуживаешь, чтобы тебя на руках носили, ножки твои целовали, ручки. Блядь, я как неандерталец хочу взять тебя, закинуть на плечо и унести куда-то. В пещеру, в дом, да в те же кусты. Ты прекрасна… Неужели никто и никогда тебе этого не говорил?