Аленка укладывается быстро. Я читала ей сказку, пока Олег разговаривал с кем-то на кухне. Безумно любопытно с кем? Укрываю ее одеялом осторожно. Но уверена, спит крепко. Она всегда крепко спала ночью, даже когда была маленькой, я не знала про бессонные ночи. Правда, она мой подарок.

Ольшанский стоит у окна с зажатым в руке телефоном. Еще разговаривает. Тон другой. С нами он общался не так.

Такой его голос я слышала в день своего прослушивания. Холодок пробегает маленькими шажочками по коже. Неуютно, и хочется содрать его рубашку и обернуться в нее.

— Я могу приехать, — строго говорит, морозно, — но почему я должен делать за тебя твою же работу?

Ему что-то отвечают. Стараюсь вслушаться, выходит хреново.

Олег медленно разворачивается ко мне лицом. Я застукана. Он почувствовал мое присутствие. Как? Запахло яблоком? Скрываю эту улыбку, почесав кончик носа.

— Тех придурков на хер гони, понял?

Ругается, а у меня кожа мурашками покрывается и от слов, и от тона. Такой Ольшанский и будоражит, и заставляет в стенку вжаться, позорно опустив взгляд.

— Нахуя мне знать, кто их родители? А? На-ху-я? Не умеют нормально себя вести — за шкирку и вон. — Олег окидывает взглядом. Он то ли раздевает меня им, то ли наказывает. Сложное сочетание.

Подхожу ближе. Инстинкта самосохранения нет, вот совсем нет. Потому что я кладу ладони ему на грудь и заглядываю в глаза. Кто бы мне сказал, зачем я это делаю. Ведомая какими-то чувствами.

— Все, держи меня в курсе, — молчит. Ему что-то снова втирают. — Нет, меня сегодня не будет, — отрезает, — и кладет трубку. Взгляда пока только от не отводит от экрана.

А я жду чего-то. Тепла, наверное, слов каких-то.

— Ты хотел поговорить, — начинаю первой.

— Хотел, — снова лед. Снова холод и непробиваемая броня.

— Я слушаю.

Олег, едва касаясь пальцами, ведет по моей тыльной стороне ладони, предплечью, сжимает легко сами плечи. Шею разминает. Таю, как кубик льда в горячей руке.

А потом резко его пальцы смыкаются на шее, и он вдавливает мое обмякшее тело в стенку. Окольцовывает, перекрывает доступ кислорода.

И смотрит так, что взрываюсь петардой. Громко и в пыль.

— А теперь честно говори блядь, кто отец Аленки?

Мой страх меня глушит. Язык к небу присыхает. Не могу вымолвить и слова. Только невнятное мычание.

Глаза Олега стали поистине стальными и леденящими душу. Передо мной уже другой Ольшанский. Этот не устоит ни перед кем и ни перед чем, пойдем по головам. Будет бить, терзать и разрывать на ошметки, но добьется поставленных целей. Я стала его целью, точнее, мой ответ на его вопрос.

— Пусти, — умоляю.

Кислород походит на жидкий газ. Щиплет, глаза слезятся, а горло сдавливает горькие спазмы. На языке чувствую соленый привкус. Он смешивается с какой-то едкой и обманной сладостью.

Именно таким и был Олег сегодня со мной. Его нежность и ласка — всего лишь хорошо сыгранная роль.

Сейчас эта мысль начинает вправлять мозги, заставляет собраться. Хоть и хочется сжаться в атом и с последним вздохом исчезнуть.

— Хорошо, — снова наигранное спокойствие. Оно протыкает ребра, стремясь задеть сердце, — спрошу по-другому. Я отец Аленки?

Молчу. Во рту скопилось много слюны, а сглотнуть не могу. Шею и гортань сдавливает. Пальцы его в таком захвате, что кожу жгут, она плавиться начинает.

— Блядь, — ругается. Легкие горят, сердце работает навылет. Последние удары разрывают грудную клетку. — Говори ты уже!

— Пусти. Мне больно, — шепчу. Из глаз капают слезы. Они нисколько не прозрачные. Полны черной ненависти, вязкой обиды и непроходимой горечи.

Ольшанский резко отпускает руку и отходит на безопасное расстояние. Трет запястье. Но ни на градус не отводит своего темного и протыкающего взгляда.

Касаюсь шеи. Жесткий хват ощущаю до сих пор. Неужели он может причинить мне боль? Не душевную, а физическую. Настоящую, не фантомную. Ведь в его власти по щелчку пальцев превратить меня в пудру. Раскрошить и стереть.

Я, как ненормальная, полностью лишенная разума, хочу подойти к нему и прижаться. Веду себя и чувствую как настоящая покорная дура.

Потому что не виновата. Его злость и злоба не имеют под собой почвы.

— Ты сделал мне сейчас больно, Олег. — Всхлипываю. Давление его пальцев еще ощутимое. Долго не забуду.