— Играете? — смотрю на Аленку. Та улыбается, веселится. Ей и дела нет до того, что у ее матери мозги плавятся и тело не подчиняется.

Что-то рассказывает мне, бровки ходят вверх-вниз, губки расползаются в улыбке, а глаза с хитринкой бросают вызов.

Но собирается дочь быстро. Еще пыталась переубедить Аленку, но та наотрез. Они с Олегом за эти двадцать минут уже скооперировались.

— Я говорила, что в кафе есть фри, — говорит Аленка.

— Но ты не хочешь ею делиться, да? — спрашивает Олег.

— Не хочу, — Аленка возвращает ему холодный взгляд. Ольшанский только ловит его и дарит ответную улыбку.

— А я ее и не люблю, семечко.

Знаю, он прекрасный отец. Никогда не видела его с ребенком, но уверена — его дочери несказанно повезло.

— Ты тогда только мороженое будешь? — дочка не отстает от Ольшанского.

— А ты?

Думает. И играет. Ей нравится с ним играть. Потому что Олег ей поддается. Ловко, хитро.

— Фри.

— Туше.

— Это что такое?

Скрываю улыбку.

— Это значит, что ты умненькая девчушка, — а вот Олег улыбается.

— Я знаю.

А теперь он смеется. Открыто и чисто.

— Она прелестная, — говорит это и смотрит на Аленку, хотя слова были сказаны мне.

В кафе не так много людей. Еще только середина дня. Обычно здесь толпа к вечеру и в выходные.

Веду всех к свободному столику. У окна наше с Аленкой место. Дочка уже посматривает в сторону игровой. Две девочки о чем-то переговариваются там, смеются. И ей хочется.

— Мам? Я хочу туда! — пальчиком указывает на игровую комнату.

Присаживаюсь, чтобы быть с ней одного роста.

— Малышка моя, — подбираю слова. Сейчас они сделают ей больно. — Мы сегодня выписались из больницы, помнишь? Ты болела. Твой организм еще слаб для игры с другими детишками.

— Но я хочу, — топает ножкой.

Олег присаживается рядом. Снова неловкость. Еще подумает, что я плохая мать. То ребенок теряется, то убрать в квартире не может, то ребенку не даю играть. Да и еще деньги зарабатываю раздеваясь.

— А что, если мы с тобой вместе потом поиграем? — Олег подмигивает ей. — Ты, я и Эльза? Ну и, — поворачивает голову и смотрит в глаза. Сейчас они горят и греют, — маму пригласим. М?

— А тебе не надо на работу? В клуб там? — аккуратно спрашиваю.

Мне до ужаса не хочется, чтобы он уходил. Я словно перенеслась в прошлое. Вот он мой Олег, протяни руку, коснись, и тепло перельется ручейками.

Олег смеряет недовольным взглядом, что-то шепчет неразборчивое.

— Ну или я съем твое мороженое и фри, — кроет козырями. Аленка смотрит во все глаза. Не ожидала такого.

— Ты не любишь фри! — громко так восклицает, немного обиженно.

— Соврал, — лицо непроницаемое. Врет и сейчас, я знаю.

Аленка вздыхает и усаживается на стул. Губки свои надула. Мне бы пожалеть, но так нравится ее обиженное личико, хоть фотографируй и в рамочку вешай. Ужасная мать.

— Спасибо, — благодарю искренне, — ловко ты с ней так. Будто знал как надо.

Ольшанский тормозит, словно его больно ужалило прошлое.

— Аринка такая же была.

И шумно отодвигает мне стул, чтобы я села.

Мы заказываем как и планировали: мороженое и немного фри. Аленка подозрительно косится на Олега, пальчиками крадется по столу как паучок и забирает себе тарелку с картошкой.

Мне сейчас так хорошо и спокойно, как кадр из семейного фильма. Умом понимаю, что все это одномоментно. Подуешь, и может исчезнуть, не вернувшись вновь. А внутри, в душе, радуга проявляется. Обычно она бывает после урагана и сильного ливня.

— Как ты узнал, что нас выписывают? — закидываю удочку. Подозрения закрадывались давно. Хочу подтвердить, ну, или опровергнуть.

Ольшанский довольно ухмыляется. Котяра, не меньше. Только больше в себя влюбляет своими этими теплыми ореховыми глазами и загадочной улыбкой.

— Договорился с врачом.

— В смысле? — все еще не понимаю.

Вздыхает. Не хочет признаваться.

— Когда вы уехали на скорой, я пробил номер врача в этой больнице. Ну и мне сообщали все, что с вами происходит.

— Значит, такое отношение к нам, палата эта… твоих рук дело?

Желаю кинуться на шею, расцеловать, а потом поцарапать, что за спиной все сделал и скрыл. И не звонил, не звонил. Снова ведь ждала, дура.