— Суд постановляет расторгнуть брак между Гордеем Григорьевичем Демидовым и Мирославой Андреевной Демидовой, — голос судьи звучит буднично. — Гражданка Демидова после развода может вернуть себе девичью фамилию, если желает.

— Желаю, — произношу твёрдо. — Вересова.

Свобода.

Это слово пульсирует внутри, наполняя меня новой энергией. Впервые за двадцать лет — я полностью свободна. От манипуляций, от лжи, от правил, которые не я устанавливала.

В коридоре суда Гордей нагоняет меня:

— Мира, постой. Можно тебя на минуту?

Оборачиваюсь. Он выглядит настолько жалким, что даже прежняя злость сменяется чем-то похожим на сочувствие. Но только похожим.

— Что тебе нужно?

— Просто... хотел сказать, что мне было … очень хорошо с тобой… Я знаю, что совершил непростительную ошибку. Не ценил того, что имел. Но я никогда не забуду...

— Нет, Гордей, — перебиваю его. — Это я совершила ошибку. Когда поверила в твою любовь. Когда позволила себя контролировать, унижать, обманывать. — Делаю паузу, глядя ему прямо в глаза. — Всё, что было между нами — ошибка, которую я не хочу больше вспоминать. И видеть тебя я тоже больше не хочу. Всё. Прощай.

***

В тот же вечер я подъезжаю к дому, чтобы проконтролировать последние сборы свекрови. По нашему соглашению, она должна была освободить дом до его продажи, и Регина Петровна, слава богу, не стала упираться.

К моему удивлению, она сдружилась с Анной, своей новой сиделкой, и теперь они переезжают вместе в квартиру свекрови.

В прихожей громоздятся чемоданы и коробки. Из гостиной доносится её резкий голос, отчитывающий грузчиков:

— Осторожнее, болваны! Это севрский фарфор, он стоит больше, чем вы зарабатываете за год! Ох, ну сколько меня уже гонять будут! Сил нет! Сколько можно переезжать?! Это немыслимо так с больным старым человеком обращаться! — ворчит она, наблюдая за погрузкой своих вещей. — То туда, то сюда — на старости лет покоя не дадут!

Захожу в комнату. Свекровь, затянутая в строгое чёрное платье, словно на похороны собралась, командует процессом с видом полководца.

— А, явилась, — смеряет меня холодным взглядом. — Пришла убедиться, что старуха не прихватит чего лишнего? Не беспокойся, мне твоё не нужно.

— Здравствуйте, Регина Петровна, — отвечаю спокойно. — Просто хотела узнать, не нужна ли помощь.

— Помощь? — издаёт скрипучий смешок. — От тебя? Спасибо, мне хватило твоей "помощи" с разрушением семьи моего сына.

Могла бы напомнить, кто на самом деле разрушил эту семью, но зачем? Скоро мы расстанемся навсегда, зачем тратить силы на последние выпады.

— Где Лорд? — спрашиваю, заметив отсутствие собаки и её вещей.

— Гордей забрал, — она поджимает губы. — Что, тоже хотела отобрать у него последнее живое существо, которое его любит?

— Я никогда...

— Знаешь что, — она резко перебивает меня, — избавь меня от своего лицемерия. Двадцать лет ты строила из себя идеальную невестку, а теперь показала истинное лицо. Акулу бизнеса, которой только деньги и власть нужны. А людей — родных людей! Вышвыриваешь как отработанный материал!

Глубоко вдыхаю, считаю до пяти:

— Гордей сейчас у Карины? — меняю тему.

— Да, попросился пожить с дочерью, пока вы имущество делите, — в её голосе сквозит ехидство. — Хоть кто-то в этой семье сохранил понятие о порядочности.

Интересно, Карина в курсе махинаций своего отца? Знает, что её безупречный папочка дурил налоговую и обворовывал компанию?

— Даже дочь твоя с такой матерью не общается! И поделом! — свекровь напускает притворно-праведный тон.

Знает, куда бить. Отношения с Кариной — моя самая болезненная точка. Да, дочь так и не позвонила после нашего последнего разговора. Выбрала сторону отца, как всегда.

— Думаю, это всё, — окидываю взглядом почти пустую комнату. — Машина готова, вас отвезут.

— Не беспокойся, — надевает перчатки с вызывающей медлительностью. — Я не стану задерживаться в доме, из которого ты выставила моего сына.

Не выдерживаю:

— Ваш сын сам выбрал свой путь, Регина Петровна. Когда решил, что может безнаказанно изменять, врать и воровать.

Она смотрит на меня с ледяной усмешкой:

— Почему мужчины изменяют, девочка моя? Потому что дома их не ценят. Не умеют создать атмосферу тепла и заботы.

Качаю головой. Даже сейчас, даже после всех доказательств, она будет до последнего выгораживать своего драгоценного Гордеюшку.

— Прощайте, Регина Петровна. Надеюсь, вам будет комфортно.

— О, не сомневайся, — натягивает пальто. — А ты наслаждайся своей свободой и властью. Только знаешь... — она останавливает коляску у двери, — одинокую постель они не согреют.

И, гордо вскинув голову, выезжает из комнаты, оставляя после себя шлейф тяжёлых духов и вечной злобы.

Смотрю в окно, как её садят в машину.