— Хватит! — бью ладонью по столу так, что подпрыгивают бокалы. — Хватит этого спектакля! Завтра же мы идём проверяться на детекторе лжи!

Вскакиваю из-за стола, не замечая, как опрокидываю бокал с вином. Красные капли растекаются по белоснежной скатерти.

— Мира, постой! — Гордей вскакивает следом. — Давай поговорим!

Не слушаю. Почти бегу вверх по лестнице, в свою комнату, захлопываю дверь. Руки дрожат от ярости и какого-то болезненного облегчения.

Сволочь! Так и знала. Подсознательно всегда чувствовала, что это игра!

Стук в дверь раздаётся через несколько минут. Сначала тихий, потом настойчивее.

— Мира, впусти, пожалуйста, — голос Гордея звучит устало, без притворной бодрости. — Нам нужно поговорить.

— Нам не о чем говорить, — отрезаю.

— Прошу тебя. Можешь просто выслушать?

Что-то в его тоне заставляет меня открыть дверь. Но не полностью — только щель, через которую смотрю на него: взъерошенного, с расстёгнутым воротником, с каплями вина на рубашке.

— Говори, — бросаю холодно.

Он вздыхает, проводит рукой по волосам.

— Не нужен детектор лжи, — произносит он тихо. — Ты права... Я всё помню.

Тишина между нами — плотная, осязаемая. Ждёт, что я скажу, что сделаю. Но я молчу.

— Можно войти?

Отступаю от двери, позволяя ему переступить порог. Не из жалости, не из слабости. Просто хочу посмотреть, как далеко зайдёт этот спектакль.

— Зачем? — спрашиваю, скрещивая руки на груди. — Зачем весь этот фарс с амнезией?

Он опускается на край кровати, уставившись в пол:

— Потому что после случая на вилле... после того, как ты увидела меня с Жанной, я понял, что потерял тебя окончательно. А я... я не могу без тебя, Мира. Не могу и не хочу.

— И решил разыграть амнезию? — моя бровь выгибается в скептической дуге. — Серьёзно?

— Я хотел вернуться к началу, — он поднимает на меня взгляд. — К тому времени, когда мы были счастливы. Когда я не делал всех тех ужасных вещей, за которые ты меня ненавидишь. Хотел... начать с чистого листа.

— Подделал медицинские документы, — продолжаю, не обращая внимания на его пронзительный взгляд. — Подкупил врачей. Инсценировал нападение. Пошёл на преступление, чтобы...

— Чтобы вернуть тебя! — он вскакивает. — Потому что я люблю тебя, Мира! Всегда любил! И я не инсценировал нападение, клянусь! Я правда не знаю, кто на меня точит зуб. Мне раньше поступали угрозы, анонимные, чтобы я совершал определенные действия в управлении компании, выгодные конкурентам. И по мне действительно знатно битами прошлись… Я просто … решил воспользоваться случаем. Когда очнулся в больнице и врачи сказали про возможную амнезию, я подумал — вот он, мой шанс всё исправить.

— Нет, Гордей, — качаю головой. — Ты не любил. Ты владел. Распоряжался. Контролировал. Но это не любовь. А что касается нападения — полицейское расследование покажет, кто на самом деле стоит за этим. Я в этом лично заинтересована.

— Я знаю, что наделал ошибок, но пойми, я не мыслю жизни без тебя. Ты — моё всё. Позволь мне доказать, что я могу быть другим, что могу измениться...

— Для чего, Гордей? Чтобы оттянуть развод? Чтобы успеть вывести те деньги, которые украл из компании? Или чтобы я пожалела тебя и не выдвигала обвинений в мошенничестве?

Он бледнеет, отступая на шаг:

— Нет... нет, что ты... Я правда хотел всё исправить.

— Хватит. Этот спектакль окончен. — Моя решимость крепнет с каждым словом. — Завтра я передаю все улики в полицию. Пусть они разбираются с твоей кражей средств компании, махинациями на производстве и уходом от налогов. А это, поверь, тянет на серьезный срок. И я буду настаивать на максимальном наказании.

Он меняется в лице. Страх — вот что я вижу теперь. Чистый, неподдельный страх.

— Мира, пожалуйста, — его голос срывается. — Не надо полиции. Я... я подпишу всё, что ты хочешь. Откажусь от своей доли при разводе. Отдам акции компании. Верну те деньги… Всё, что угодно, только не полиция.

Его страх — почти осязаемый, болезненный — даёт мне странное чувство удовлетворения. Не злорадство, нет. Просто... справедливость. Наконец-то он чувствует хоть каплю того страха, той незащищённости, что испытывала я все эти годы.

— Все акции? — переспрашиваю.

— Все, — он кивает. — До единой. И я не буду претендовать на бизнес при разводе. Только... не привлекай полицию. Мира, я прошу тебя. Я не создан для тюрьмы, я не выживу там!

Изучаю его лицо — угрюмое, с пятнами лихорадочного румянца на скулах. Правду говорят: ничто так не уродует человека, как страх.