— И ты решил это скрывать, потому что...? — приподнимаю бровь.

— Потому что хотел, чтобы меня воспринимали как человека, а не как кошелёк с ногами, — его улыбка выходит кривоватой. — Звучит банально, да?

— Звучит как оправдание, — пожимаю плечами. — Или как проверка. А я не люблю, когда меня проверяют.

Он качает головой:

— Это не проверка. Это... защита.

Официант приносит чай. Пауза затягивается.

— Пять лет назад я развёлся, — наконец нарушает молчание. — Точнее, моя жена подала на развод, когда встретила мужчину, состояние которого в три раза превышало моё.

Он усмехается, но в этой усмешке нет весёлости, только застарелая боль.

— Мы прожили вместе тринадцать лет. У нас сын — Костя, ему сейчас десять. После развода бывшая жена увезла его в Данию, вышла там замуж. Теперь она всячески препятствует нашим встречам, шантажирует — то ей денег мало отправляю, то подарки не те. А сын растёт с мыслью, что отец его мудак.

— Мне жаль, — говорю искренне, потому что по его лицу вижу — это не выдумка. — Но при чём тут я?

— Я понял, что самое болезненное в разводе, — словно не слышит моего вопроса, — не сам развод. Не дележка имущества, хотя это был тот ещё ад. А осознание того, что тринадцать лет своей жизни я провёл с человеком, который никогда по-настоящему меня не любил. Для которого я был лишь... удачным приобретением.

Его слова отзываются во мне болезненным эхом — так созвучны моим собственным мыслям о браке с Гордеем.

— После развода я с головой ушёл в работу. Расширял бизнес, открывал новые направления. Много тренировался — когда выкладываешься физически до изнеможения, меньше времени остаётся на мысли и воспоминания. — Он делает глоток чая. — Были отношения — короткие, поверхностные. Ни с кем не хотелось ничего серьёзного. Я не верил, что меня могут полюбить просто так, за то, какой я есть.

Его взгляд встречается с моим — прямой, открытый, без тени лукавства. Что-то в этой незащищенной честности заставляет меня внутренне вздрогнуть:

— А потом в зал пришла ты. Испуганная, неуверенная в себе, но с таким внутренним огнём, с такой силой, которую ты сама в себе не видела. И я... просто хотел быть рядом. Помочь тебе раскрыться, стать той, кем ты всегда должна была быть…

— Так я была для тебя благотворительным проектом? — не могу удержаться от сарказма.

— Нет, — он качает головой. — Ты была для меня откровением. Женщиной, с которой легко и просто. Которая не оценивает мой счёт в банке, не интересуется маркой моей машины. Которая видит мою суть. И ей не важно, что я, допустим, простой тренер.

Он делает паузу, словно решаясь на что-то:

— И я влюбился, Мира. С первого дня, с первой тренировки. Но ты была замужем, хоть и несчастлива в браке. У тебя было столько проблем, столько боли... Я не хотел добавлять к этому ещё и своё внезапное признание. Поэтому предложил дружбу.

— И я влюбился, Мира. С первого дня, с первой тренировки. Как мальчишка. Но ты была замужем, хоть и несчастлива в браке. У тебя было столько проблем, столько боли... Я не хотел добавлять к этому ещё и своё внезапное признание. Поэтому предложил дружбу.

— Дружбу? — переспрашиваю скептически.

— Я знаю, это звучит нелепо, — он слабо улыбается. — Особенно теперь. Но правда в том, что не бывает просто дружбы между мужчиной и женщиной, которые друг другу небезразличны. Это только прикрытие, чтобы быть рядом с человеком, который нравится. С тем, с кем хочется чего-то большего.

Его слова находят отклик где-то глубоко внутри. Разве не для этого мы ходили в театр, в кафе? Разве не для этого я позволяла ему прикасаться ко мне на тренировках, дотрагиваться до моей спины, поправлять положение рук? Разве не поэтому мне так нравилось быть рядом с ним?

— А почему не сказал правду сразу? — спрашиваю тише, уже без прежней резкости. — Когда мы стали ближе?

— Боялся, — он пожимает плечами. — Сначала, что узнав о моём состоянии, ты изменишь отношение ко мне. Потом, что решишь, будто я скрывал намеренно, чтобы обмануть. А потом... — он запинается, — потом стало слишком поздно для признаний. Каждый день я думал: "Скажу завтра". И так — до нашей поездки на Бали.

— Которую ты явно мог оплатить сам, — замечаю с иронией.

— Мог, — он не отрицает. — Но ведь дело было не в деньгах, правда? Ты хотела сама всё контролировать, сама принимать решения. После стольких лет, когда за тебя всё решали. Я уважал это желание.

Он достаёт из папки какие-то документы:

— Здесь всё, что касается моих активов, моего бизнеса. Свидетельства о разводе, решения суда по алиментам. Можешь проверить каждое слово. — Он придвигает папку ко мне. — Я больше ничего не скрываю.

Перелистываю страницы, останавливаюсь на одной из них:

— А что насчет слухов о твоем прошлом? — смотрю прямо в его глаза. — Мне сказали, что ты был связан с какой-то бандитской группировкой.

Он вздыхает, опускает взгляд:

— И это правда. Частично… Когда я только начинал, денег не было. Я подрабатывал охранником в клубе, который, как потом выяснилось, принадлежал местному авторитету. Глупая ошибка юности.