— Помнишь, как тогда работники на тебя смотрели? — Гордей словно читал мои мысли. — Как на посмешище. "Вот, блаженная какая-то досталась нам в начальницы..."

Да, помню. Помню каждый взгляд, каждый шепоток за спиной.

"Это же дочка Андрея Степановича? Надо же ..."

А потом собрание акционеров, где Гордей так складно объяснял, почему мне лучше передать ему управление. Для блага предприятия.

— Женщина, — он назидательно поднял палец, словно отчитывая нерадивую ученицу, — должна заниматься своим делом. Рожать, борщи варить. Хотя, — он окинул меня таким оценивающим взглядом, что захотелось прикрыться полотенцем, — рожать тебе уже поздновато. Старушка ты у меня. Вон, даже стол накрыть тебе уже тяжело... — он поцокал языком. — И эти морщины... Слушай, ну может сходишь наконец к нормальному косметологу? Ботокс, филлеры — что там сейчас модно? Надо же что-то с твоей внешностью делать! Пока не поздно.

Он картинно развёл руками:

— Ну чего это я тебе рассказываю? Ты же женщина, должна сама обо всём этом думать! Хотя... — он снова смерил меня взглядом, — тебе, похоже, вообще на себя наплевать.

Я машинально коснулась уголков глаз. Сорок пять — это же не приговор? Вчера в супермаркете кассирша назвала меня "девушкой". Хотя... может, просто из вежливости?

Эти маленькие морщинки в уголках глаз — просто мимические, это естественно! Раньше я даже гордилась ими — "лучики счастья", как говорила мама. Следы от улыбок, от смеха, от жизни. А неестественно — колоть в своё лицо яд, чтобы соответствовать модным требованиям и быть похожими на одинаковых лаковых кукол с раздутыми лицами, с застывшей маской вместо живой мимики.

Я вспомнила жену нашего финансового директора — после очередных процедур её лицо стало таким гладким и неподвижным, что даже улыбка превратилась в какую-то судорогу. Да, её морщинки исчезли, но вместе с ними — что-то неуловимо живое, особенное, её индивидуальность.

Но, глядя в зеркало над кофеваркой на своё осунувшееся после бессонной ночи лицо, я вдруг поймала себя на предательской мысли: может, Гордей прав?

Он поднялся из-за стола, нависая надо мной, как грозовая туча:

— Может, хватит меня перед людьми позорить? Знаешь, как неловко, когда партнёры видят рядом со мной... — он запнулся, подбирая слово, — такое! Сходи уже к стилисту. Но ты только готовкой и интересуешься!

Я отступила на шаг. Когда он злится, от него исходит какая-то тёмная энергия. Даже воздух, кажется, сгущается, становится вязким, как кисель.

— Я не хочу… — я хотела ему возразить, но он резко взорвался, не дав и слова сказать в своё оправдание.

— Ты никогда ничего не хочешь! — Гордей раздражённо взъерошил волосы. — Просто не думаешь головой! Вот скажи, что бы ты без меня делала? Кому нужна твоя солёная стряпня? Кому нужны твои "принципы"? — он изобразил в воздухе кавычки. — Может, только этому твоему фонду, где ты в святость играешь? Кстати, на что ты там деньги тратишь? Может, пора аудит провести?

Тема фонда была больной. Он никогда не понимал, зачем я трачу время на "этих нищебродов". На его языке любая благотворительность называлась "попыткой выпендриться".

— Я всё поняла, — тихо сказала я. Здесь лучше промолчать. А то разразится скандал. А ему еще на предприятие ехать.

— Вот и славно, — мгновенно сменил тон на снисходительно-ласковый. — Ты же умница у меня. Когда не делаешь глупостей. Занимайся своими щенками бездомными. Или детьми-сиротами — чем ты там в фонде маешься? Хоть какая-то польза. И не лезь в серьёзные дела, не позорься.

В памяти вдруг всплыли другие слова — отцовские, сказанные незадолго до смерти:

"Ты справишься, дочка. У тебя моя хватка".

Он так верил в меня. А я...

— И вообще, — Гордей поднялся из-за стола, — что ты здесь торчишь? Гостиную видела? Бардак после вчерашнего. А мне через час на важную встречу. Кстати, — остановился в дверях, — вечером не жди. У нас с партнёрами продолжение банкета намечается. В бане. Так что...

— В бане? — что-то кольнуло внутри. — С теми же партнёрами?

— Да, с теми же! И не забудь ковёр в химчистку отдать — этот коньячный запах просто невыносим.

Входная дверь хлопнула. А я осталась стоять посреди кухни, сжимая в руках полотенце.

В голове крутились слова того Станислава:

"Вы всегда так... прислуживаете? С контрольным пакетом акций?"

Я механически протирала кухонную столешницу, а в голове всё крутились слова мужа.

"Старушка". "Посмешище". "Не позорься".

Когда это началось? Когда я превратилась в эту... домашнюю клушу, которая только и может, что драить полы да борщи варить? Вроде ещё недавно была другой — строила планы, мечтала развивать компанию, любила путешествовать…

Папа. В горле встал ком. Он бы не одобрил то, во что я превратилась.