Все было неправильно. Не неожиданно, не шокирующе — просто неправильно. Как тот день в школе, когда мисс Эндрюс не пришла, и с ними весь день был другой учитель, сказавший, что можно делать все, что угодно, лишь бы было тихо. А потом пришел директор и сообщил, что мисс Эндрюс больше никогда не будет их учить. Что произошло, они так и не узнали.

Тим стоял на месте, позволяя воде стекать по лицу. Это было приятно. Мьюз взглянула на него и нахмурилась:

— Ты истекаешь кровью.

На этих словах Иден ожил и повернулся к Тиму. Его лицо было спокойным, без единой эмоции — но в глубине темных глаз таилось что-то опасное.

— Я должен отвезти тебя в больницу, — тихо сказал Иден.

Тим осторожно коснулся своего лба. Было мокро, тепло и больно, но рана оказалась маленькой и совсем не глубокой.

— Все в порядке, — сказал он, доставая из кармана своего смокинга модный шелковый платок и прижимая его к ране. — Скоро перестанет.

Мьюз выглядела обеспокоенной.

— Это может быть серьезно, — настаивала она.

— О, это же просто голова, — пробормотал Тим. — Что там может быть серьезного?

Иден сухо усмехнулся.

— Можно я просто поеду домой? — попросил Тим. — Обещаю, если кровь не остановится — я поеду в больницу, — добавил он, когда Мьюз снова нахмурилась.

— Конечно, — кивнул Иден. — Тебе надо отдохнуть.

Раньше Тим бы обязательно спросил, что они собираются делать дальше, каков план Идена и что будет с Ди — но сейчас ему не хотелось это знать. Будто он зашел слишком далеко, читая книгу, и случайно пропустил пару глав, и теперь все пропущенные страницы уже не имели значения. Он хотел только спать.

Может, он просто устал. Может, завтра все снова обретет смысл.

— Думаю, тебе стоит вызвать такси, — мягко сказал Иден.

Тим кивнул, все еще прижимая платок ко лбу, и достал из кармана телефон.

Там было десять пропущенных вызовов от Энн.

— Черт, — пробормотал Тим, глядя на экран.

— Что случилось? — спросила Мьюз.

— Ничего, — быстро ответил Тим. — Мне надо идти. Увидимся… завтра? — он вопросительно посмотрел на Идена.

— Завтра, — подтвердил тот. — Но лучше бы тебе поехать сразу домой. Или в больницу.

— Конечно, — сказал Тим и отвернулся. — Пока.

У него не было времени на то, чтобы удивиться, почему Мьюз не попыталась его остановить. Возможно, Иден удержал ее. Или они оба уже исчезли, чтобы обсудить судьбы вселенной. Тиму было все равно.

Он открыл журнал вызовов и набрал Энн.

— Привет, — сказал Тим сухо. Их дневной разговор все еще был свеж в его памяти, несмотря на все, что произошло с ним после. — Ты звонила.

— Привет, — ответила Энн. Ее голос был невыразительным и пустым, как кофе без кофеина.

— Что случилось? — спросил Тим, невольно ускоряя шаг.

Наступила пауза.

— Энн?

— Прости, — глухо сказала она. — Я не должна была звонить. Это было случайно.

— Десять раз? — спросил Тим довольно резко — но он и правда волновался. Она звучала ужасно.

Она хмыкнула, и он немного расслабился.

— Я запаниковала, — призналась Энн.

— Где ты сейчас? — спросил Тим, оглядываясь. Где он сейчас?

— В какой-то пиццерии в Маттапане.

Тим нахмурился. Грег жил в том районе — но что она делает в пиццерии в полтретьего ночи?

— Ты с Грегом?

Снова пауза. Тим оглянулся внимательнее. Похоже на центр Бостона… хотя это мог быть и Спрингфилд. В любом случае, он был явно не в Маттапане.

— Энн?

— Нет, — ответила она тем же пустым голосом. — Я не с Грегом.

Тим резко остановился. По пустой улице мимо него проехала одинокая машина.

— Он тебя выгнал? — тихо спросил он. От ярости перехватило горло.

— Нет, — быстро ответила она. — Я сама ушла.

— Я сейчас приеду, — сказал Тим и повесил трубку.

На этот раз ему не пришлось концентрироваться. Это было элементарно просто — один шаг в пустыню подсознания, другой — к ярко освещенному аквариуму дешевой пиццерии, с ее холодным светом и запахом сыра и теста, разлившимся по улице.

Тим сразу увидел Энн. Она была в той же одежде, что и днем, и выглядела на фоне оранжевой кафельной стены как инородное тело в кровеносной системе. Под столом стояла большая спортивная сумка, а на столе — нетронутый кусок пиццы. Ее глаза были красными от слез, и в холодном, безразличном свете ламп она казалась очень бледной.