– Нора. – Клод подошёл ко мне на негнущихся ногах и тронул меня за плечо.

– Не подходи! – внезапно вскрикнула я. – Не подходи ко мне! Мне… мне нужно побыть одной.

– Нам нужно доехать до дома.

– Я пойду пешком.

– Нора…

– Я. Пойду. Пешком.

Клод постоял со мной ещё с минуту, сел в машину и уехал. Что ему ещё оставалось?

Я брела до дома полтора часа.

Мысли спутывались между собой, одна нагоняла другую и вместе они превращались в клубок перепутанных ниток. Я думала о том, что сегодня могла оборваться жизнь ни в чём не повинного ребёнка только потому, что двое обдолбышей зазевались на дороге. Я думала о том, что было бы, сбей мы его насмерть. Мысль о тюрьме пугала меня не так сильно, как мысль о всепоглощающей бесконечной вине – это тот груз, который способен повалить даже самого, казалось бы, сильного человека. Вместе с тем я думала о том, во что превратилась моя жизнь. Я думала, наконец, обо всех первопричинах, и вот неутешительный факт – Клод являлся этой одной из самых весомых первопричин. Раньше он являлся первопричиной моего творческого прорыва, как художника, сейчас же он являлся первопричиной моей головной боли – во всех смыслах.

Где-то на четвёртой миле мне стало худо – я блевала, склонившись над кустом и извергая из себя тоны желчи, вырабатываемой желудком из-за того, что со всей этой зависимостью я банально перестала употреблять пищу. Во рту было мерзко и горько, и мне предстояло пройти ещё несколько миль, спотыкаясь на каждом шаге и путаясь в ослабевших ногах.

Дома входная дверь оказалось открытой. Минуя обеспокоенно взирающего на меня Клода в холле, я поднялась к себе в спальню, завалилась и, прижав к лицу подушку, заорала в неё что есть мочи. Я давно должна была выплеснуть свои эмоции, но считала это непозволительной роскошью для себя, потому что хотела быть сильной, волевой. И чем мне эта воля помогла? Да ничем. Я только угробила своё психическое здоровье, которое ухудшалось с каждым днём. Казалось, этому не было конца. Я опустилась на самое дно, но не могла оттолкнуться от него ногами как следует, чтобы всплыть, словно этим наказывала саму себя.

Уже ближе к полуночи мой разум осознавал только две вещи: первое – после произошедшего мне хотелось вмазаться до звёздочек в глазах, и второе – я должна была уйти от Клода. К последней мысли я шла семимильными шажками, шла по дороге «проб и ошибок», шла настолько долго, что, дойдя, даже испытала некоторое облегчение. Один из самых переломных моментов в жизни человека случается тогда, когда он понимает – пора уходить. Пора уходить, даже несмотря на то, что человек тебе близок, несмотря на глупое сердце, которое выстукивает в груди упрямое «люблю», и, наконец, несмотря на то, что тебе больно оставлять его одного в столь подвешенном состоянии, когда он способен вытворить что-то страшное. Это как попытка утопающего спасти утопленника – толка от этого не будет никому, так пускай же хотя бы один из нас спасётся. Долго думать не пришлось. Я знала, что нужно делать.

На следующий день меня нельзя было найти у Клода. Меня нельзя было найти ни у матери, ни в моей квартире, ни в моей мастерской, ни даже на работе.

– Подпишите согласие на оказание вам специальной помощи в нашем реабилитационном центре.

Ведомая немного подрагивающей рукой, ручка оставила корявый след моего согласия на документе.

Я не брала с собой никаких вещей, кроме тех, что валялись на дне сумочки: телефон, зарядка, косметика и влажные салфетки, поэтому, когда мне выдали больничную форму и ознакомили меня с моим новым местом в одной из общих палат, мне оказалось совсем нечем развлечь себя. Но на самом деле этого и не требовалось, потому как я целиком и полностью пребывала в себе – замкнутая и потерянная. После случившегося на дороге меня словно ударило током: пришло осознание аморальности той жизни, которую я вела. Я уже не являлась собой. Я не стала говорить Клоду о том, куда я держала путь, когда закрывала дверь, я просто ушла из его дома, чтобы больше никогда не возвращаться, но мне пришлось известить свою мать. Я давно не слышала, как она кричит и плачет одновременно, однако мне была необходима эта «пощёчина», необходима была эта запальчивая ярость, с которой мама проклинала Клода и мою неразумную голову. Я слушала всё это и не могла сдержать слёз. Неужели я скатилась? Неужели довела себя до такого? Неужели это всё происходило со мной?

Если бы я не пошла на тот дурацкий фильм в семнадцать лет, если бы я не встретила Клода лично, если бы я не влюбилась в него как глупая малолетка, всего этого можно было бы избежать. Лёжа в отведенной мне койке и смотря на размывшийся в моих глазах потолок, я жалела обо всём этом. Я ненавидела Клода. Но ещё хуже то, что ненависть накатывала волнами, и где-то в промежутках я вспоминала, как хорошо мне с ним было до всей этой истории с наркотиками, как я была счастлива, просто общаясь с ним и обнимая его при встрече и на прощание, и именно эти воспоминания остужали меня, заставляли, пусть и на краткое мгновение, слабо улыбаться. Ненависть часто идёт рука об руку с любовью.

Клод каким-то образом прознал, где я, и заявился в реабилитационный центр. Медбрат сказал, что ко мне пришли, и отвёл меня в специально отведённую для посещений комнату. Увидев Клода, я застыла на месте. Я не хотела его видеть.

– Твоя мать позвонила мне и известила меня, где ты находишься.

Очевидно, он опустил ту часть их разговора, в котором она, без сомнений, сыпала на него нелицеприятными выражениями.

Я ничего не отвечала. Мне хотелось дозы. Вдобавок – я чувствовала себя опустошённой.

– Как ты? – спросил Клод. – Что я могу сделать для тебя?

Я вскинула на него затравленный, полный боли взгляд. То, что я собиралась сказать, могло принести ещё больше боли, но ситуация подразумевала выбирать меньшее из двух зол, и я выбрала.

– Больше никогда не приходи ко мне. Я не хочу тебя видеть.

Я не знала, какой будет его реакция, когда произносила эти слова. Клод, в свою очередь, отреагировал спокойно.

– Нора, ты… уверена?

Я больше не колебалась.

– Да.

На моём лице не дрогнул ни один мускул. На его – тоже.

Нам больше нечего было обсуждать. Когда он встал и молчаливо ушёл, я ощутила, как всё напряжение наконец отпускает меня и выходит тихо-тихо с обжигающими мои щёки слезами. Пускай косо, коряво, но начиналась новая веха моей жизни.

Проблема в том, что я не знала, как это – жить дальше.

Длительное пребывание в реабилитации было самым ужасным и одновременно самым спокойным временем на моей памяти. Дело в самом слове – ре-а-би-ли-та-ци-я, которое априори подразумевает под собой переход от плохого к хорошему, и, надо отметить, я стала тем счастливчиком, у кого это хорошее действительно случилось. Но сперва всё было не так радужно.