И я отпустила.

* * *

Майк и Генри пришли ко мне неожиданно. На тот момент заканчивалась уже шестая неделя моего пребывания в реабилитации, и я чувствовала себя впервые умиротворённой. Увидев старых друзей, я искренне обрадовалась, хоть и ощутила укол в сердце при мысли, откуда они могли узнать о моём местонахождении. Конечно – это он сказал.

Впрочем, я тут же про это забыла.

– Ребята, рада вас видеть. – Я обняла каждого по очереди.

– Ну, как ты тут? – спросил Майк, а Генри добавил:

– Нора, прости, мы совсем не знали, с какой проблемой ты столкнулась. С какой проблемой столкнулись вы оба. Это ужасно.

– Вы не могли знать, так что всё в порядке. Я в порядке. Присядем.

Майк и Генри подвинули стулья поближе к столу и сели напротив меня.

– Когда тебе выписываться?

– Через пару недель, думаю.

– А наркотики? – поинтересовался осторожно Генри. – Тебя всё так же тянет?

– Ну, скажем, с ними было бы лучше, но и сейчас всё не так плохо. Я всё ещё борюсь.

– Ну а Клод? – Мне потребовались огромные моральные силы, чтобы упомянуть его.

Майк и Генри переглянулись.

– Клод почти не выходит на связь. Когда мы видели его в последний раз, он, мягко скажем, был не в состоянии что-либо воспринимать.

Я сделала вид, что во мне не всколыхнулось ничего тревожного.

– Он не хочет ничей помощи, – объяснил Майк, подбирая слова. – А еще он… Послушай, Нора, – он сжал свой телефон в руке, – есть кое-что, что мы хотели тебе рассказать, но если ты не уверена, что хочешь слышать что-либо выводящее тебя из равновесия, то мы не станем говорить.

– Нет, говорите. Я хочу знать.

Тут я не лукавила.

– Хорошо. – Майк разблокировал свой телефон и, сделав пару пасов пальцами по сенсору, передал его мне.

Перед глазами появилась фотография и подпись одного очень известного новостного сайта. Это была рубрика «Селебрити», которую я узнала только потому, что раньше, лет эдак пять назад, частенько там зависала.

На фотографии был Клод. Не один. С девушкой. И они целовались.

Всё бы ничего, если бы я не пригляделась повнимательнее и не прочла короткую подпись.

«Клод Гарднер всё-таки обзавелся «Лолитой». На днях папарацци заметили двадцативосьмилетнего актёра в компании семнадцатилетней Беллы Стоун, участницей отгремевшего шоу талантов на телеканале N».

Телефон чуть не выпал из моих рук.

Первой реакцией было закрыть лицо ладонью, чтобы спрятать за ней скривившиеся в досаде губы. Я действительно досадовала, но не потому, что Клод нашёл себе пассию, а потому, что эта «пассия» – грёбаная малолетка, за которой наверняка стоят агрессивно настроенные родители. Ещё бы – если бы моя несовершеннолетняя дочь вовсю тискалась бы с тридцатилетним мужиком, я была бы просто в ярости.

– Что её родители? – наконец вяло спросила я.

– Про них ничего не известно, – пожал плечами Генри. – Ни имени, ни их деятельности, ни их отношения к происходящему.

– И вы не пытались его вразумить?

– Трудно вразумить человека, который в угаре смеётся над каждым твоим словом.

Мне всё равно на него, внушала я сама себе. Мне всё равно, всё равно, всё равно. Мне наплевать. Совершенно и окончательно. Плевать.

Очевидно, что я плохо справлялась, потому что на самом деле за этим твёрдым «наплевать» трусливо пряталось умоляющее «Господи, помоги ему».

В день выписки я ощущала слабое воодушевление. Долгие недели обдумываний и взвешиваний дали мне какое-никакое осознание – со мной ещё не кончено. Я заживу с чистого листа – без Клода, без зависимости, без горя, которое ранее казалось мне безмерным, как океан. Всё будет хорошо. И пускай меня всё ещё мутило от желания при упоминании наркотиков, но я хотя бы делала шаги на пути к исцелению, до которых многие наркоманы так и не дошли.

Фиона, с которой мы провели несколько сеансов и которая-таки добилась от меня откровенности и открытости, сказала мне, что я могу собой гордиться.

– На данный момент ты этого не ощущаешь, но потом, оглядываясь назад, ты всё поймёшь. Возможно, сейчас я прозвучу не как психолог, но хочу сказать тебе – всё к лучшему. Ничего не происходит просто так.

Вряд ли какой-нибудь недавно пострадавший от рук судьбы человек был бы солидарен с Фионой, собственно, как и я, – во мне ещё горели угли обиды, тихой ярости и непонимания, и все эти эмоции были обращены к жизни, которая перекинула меня через колено и зверски отшлёпала почём зря, как будто я была маленьким ребёнком, снискавшим наказание за бездумные шалости. Впрочем, может Фиона была и права: спустя какое-то время во мне укрепится позиция того, что все произошедшие события в моей жизни сделали меня только сильнее, как бы банально и слащаво это не звучало. Но не сейчас. Сейчас, кроме этого слабого воодушевления, я не испытывала ничего позитивного или жизнеутверждающего.