– Адди, – вздыхает она, – давай.

– Ты не понимаешь. – Я прижимаю рюкзак к груди, но даже не делаю попытки расстегнуть ремень безопасности. – Все меня возненавидят.

– Никто тебя не возненавидит. Никто даже не вспомнит.

Я фыркаю. Моя мама вообще когда–нибудь встречала старшеклассников?

– Я серьезно. – Мама глушит двигатель, хотя мы припаркованы в зоне, где нельзя оставлять машину, и кто–нибудь, наверное, в любую минуту начнет орать, чтобы мы уезжали. – Подростки интересуются только собой. Никто не вспомнит, что случилось в прошлом году. Всем плевать.

Как же она заблуждается. Совершенно и абсолютно заблуждается.

И действительно, кто–то сигналит нам. Сначала один гудок, потом несколько, а затем кажется, будто кто–то случайно задел рукой клаксон и никак не может убрать её.

– Я могу припарковаться где–нибудь в другом месте, – беспомощно предлагает мама, снова заводя двигатель.

Какой смысл? Если мы припаркуемся, она просто начнет читать мне нотации. Мне не нужны нотации. Мне нужна новая школа. А раз этого не случится, все это просто бессмысленно.

– Забудь, – бормочу я.

Мама зовет меня по имени, когда я выпрыгиваю из машины, но я не останавливаюсь и не оборачиваюсь. Моя мама бесполезна. Она говорит все правильные слова, но в конечном счете не ей приходится с этим сталкиваться. Ей не приходится иметь дело с последствиями того, что случилось в прошлом году. Того, что я сделала.

Как только я выхожу из «Мазды», я почти физически ощущаю, как все взгляды устремляются в мою сторону. В школе полно девчонок, которые одеваются, чтобы привлекать внимание, но я никогда такой не была. Я всегда хотела слиться с толпой. Сегодня я одета в неприметные прямые джинсы и серую футболку в пару с еще более серой толстовкой с капюшоном. В школе Касхэм есть правило, что на попе не может быть никаких надписей (правило, которое возмущает многих, очень многих девчонок), но не только моя попа свободна от блестящих слов, я проследила, чтобы надписей не было вообще нигде. Ничего, что могло бы привлечь ко мне внимание.

И все равно каждый человек смотрит на меня.

Единственный плюс в том, что маму заставили уехать, – она не видит этих взглядов и шепотков, когда я плетусь к металлическим входным дверям, перекинув рюкзак через одно плечо. Я же знала, что так и будет. «Никто не вспомнит, что случилось в прошлом году». Ага, конечно. На какой планете живет моя мама?

Я уже знаю, что они говорят, поэтому не останавливаюсь, чтобы прислушаться. Опускаю голову и сутулю плечи, идя так быстро, как только могу. Избегаю зрительного контакта. Но даже так я слышу их перешептывания:

– Это она. Это Адди Северсон. Знаешь, что она сделала, да? Это та, которая...

– Фу, это просто ужасно. Я просто не могу.

И тут я почти добираюсь. Почти дохожу до школы без происшествий. Облупившаяся красная краска входной двери уже видна, и никто не сказал мне ничего ужасного в лицо. И тут я вижу ее.

Кензи Монтгомери. Бесспорно, она самая популярная девушка в нашем, одиннадцатом, классе. И неоспоримо – самая красивая. Президент класса, капитан группы поддержки – вы знаете этот типаж. Она сидит на ступеньках школы в юбке, которая, почти на сто процентов уверена, нарушает правило: юбка или шорты не могут быть выше кончиков пальцев, когда руки свободно опущены по швам. Других девочек за такие нарушения отправляли домой, но Кензи не отправят. Можете не сомневаться.

Она сидит со своей маленькой свитой подружек. Девочки, окружающие ее – это, можно сказать, самые популярные ученицы школы. И есть одно дополнение, которого не было рядом с ней в прошлом году – Хадсон Янковски. Новый звездный квотербек.

Кензи и ее друзья почти полностью перекрывают путь к школе, но есть небольшой проход, чтобы обойти их. Но как только я пытаюсь протиснуться в пространство шириной в фут между Кензи и перилами, ее глаза на секунду встречаются с моими, и она перебрасывает свой рюкзак туда, преграждая мне путь.

Больно.

Она намеренно оставила примерно четыре дюйма, чтобы я попыталась протиснуться. Я могла бы обойти с другой стороны, но для этого пришлось бы спуститься по всем ступенькам, по которым я только что поднялась, и подняться по другой лестнице, что кажется немного нелепым, учитывая, что я почти наверху. И там же не человек сидит. Просто гребаный рюкзак. Поэтому, пока Кензи болтает с подружками, я пытаюсь протиснуться мимо ее кожаной сумки.

– Прости!

Голос Кензи останавливает меня на полушаге. Она смотрит на меня своими большими голубыми глазами в обрамлении длинных темных ресниц. Впервые я встретила Кензи в средней школе, когда она была в моем классе истории, и я не могла не думать, что это самое прекрасное человеческое существо, которое я когда–либо видела вживую. То есть, я видела симпатичных девушек и раньше, но Кензи – совершенно другого уровня. Она высокая, с гибкой фигурой и шелковистыми длинными золотисто–русыми волосами. Каждая ее черта привлекательнее, чем любая моя. Кензи – живое доказательство того, что жизнь несправедлива.

– Извини, – бормочу я. – Я просто пыталась пройти.

Кензи хлопает длинными ресницами.

– Как думаешь, ты могла бы не наступать на мой рюкзак?

Подружки Кензи наблюдают за нашим взаимодействием и хихикают. Кензи могла бы сдвинуть рюкзак или вообще убрать его со ступенек, чтобы я могла пройти. Но она не сделает этого, и это почему–то чертовски забавно для них всех. На секунду я встречаюсь взглядом с Хадсоном, и он быстро опускает глаза на свои грязные кеды. Он так делает последние полгода. Избегает меня. Притворяется, будто не был моим лучшим другом с начальной школы.