И здесь — вдруг странность: Егор внутри Елены забывается. В памяти всплывают воспоминания: его смелый, дерзкий флирт в прошлой жизни с женщинами и вдруг — чужие, чуждые ему, но оттого не менее острые эмоции, как будто кто-то когда-то в этом теле тоже влюблялся и терял голову, плакал и ждал звонка, страдал от одиночества и снова был счастлив. Эти переживания обрушиваются на него волной — отголоски чувств Елены, которые и он прямо сейчас ощущает кожей.

Странно, что желание завоевать интерес Линды ничуть не притупляется оттого, что теперь он Елена. Он так же, как раньше в такие моменты, смеется ее шуткам, замечает кокетливый наклон головы, отражает ее иронию, ловит каждый взгляд.

В разговоре Линда оказывается сложнее и глубже, чем он мог себе вообразить. Она рассказывает смешные истории из своих гастрономических путешествий, вспоминает ночные московские рейвы. Егор (Елена?) слушает жадно, почти болезненно — он испытывает острое желание не просто понравиться, а прямо сейчас прикоснуться к ней.

— У тебя необычный почерк на кухне, — говорит вдруг Линда, переходя на «ты». — В блюдах есть страсть, риск и даже нежность, как будто, знаешь, ты прожила несколько жизней.

Егор нервно смеется:

— Иногда мне и правда кажется, что я была кем-то еще там, в другой жизни.

Линда перекатывает ножку бокала между пальцами. Дешевый прием — но всегда работает.

— Еще я часто думаю, — продолжает Елена, — что во вкусе больше смысла, чем в словах.

Звучит пафосно, и Егор старается этот пафос сгладить:

— Я имею в виду, что часто самые искренние признания случаются не в постели, а за столом…

Он произносит это и чувствует: это очень мужские слова, но звучат они совсем с другой интонацией, не так, как он ожидал. Сейчас в этих словах — какое-то женское тепло, как будто он не соблазняет, а обволакивает.

Линда смеется. Но для Егора это вовсе не шутка.

Она уходит поздно. Не объясняет причину, конечно, просто говорит:

— Ну мне пора.

Егор вскакивает, чтобы подать ей плащ, но вовремя вспоминает, что он Елена.

Плащ ей подает Ле Валь.

— Увидимся, Леночка, — нежно говорит Линда, и они целуются — на французский манер — три раза.

За этот обычай Егор готов простить все чужой стране, если она и была перед ним в чем-то виновата: ты можешь взять и просто так трижды поцеловать женщину, от которой у тебя дрожит между ребрами.

Перед закрытием ресторана — такая же планерка, как в начале смены. Ле Валь поздравляет Елену с первым рабочим днем, все аплодируют. Жюстиан хлопает ее по плечу, и Елена выразительно на него смотрит. Вряд ли он понимает намеки, раздраженно думает Егор, надо будет сказать прямо.

Позже, вернувшись домой, в маленькую сумрачную квартирку, он понимает: тело изменилось, имя изменилось, но способность влюбляться — эта смешная, беззащитная человеческая жажда близости — осталась той же. И теперь он будет готовить только для Линды — и, о господи, это такое ребячество и так нелепо.

Егор долго не может заснуть, возбуждение гуляет в его груди и животе. Чтобы отвлечься, он пытается навести порядок в своей памяти и не может. Там, где должны были быть только его воспоминания — летние ночи в подмосковных лагерях, первые блюда для первой любви, московские кухни и рюмочные, — теперь теснятся другие: как будто память слоится, как тесто или коктейль, и то и дело накатывают большие, остро прожитые пласты чужой жизни.

Он вздрагивает от некоторых сцен: отчаянная обида, плач где-то на лестничной клетке, бытовое насилие; внезапная радость от первого комплимента, смех и объятие, когда казалось, что тебя любят просто потому, что ты есть. Он мечется между этими слоями, пытаясь в каждом движении понять — кто он теперь: мужчина, готовый яростно добиваться любви, или женщина, так долго ее ждавшая?

Но одно он знает точно: независимо от тела и памяти — ему нужна Линда.

Путь к сердцу, может быть, и правда лежит через желудок. И он это обязательно докажет.

…Глеб снова садится за роман. Он пишет о Линде, о русской девке с розовыми волосами, о своих фантазиях. Он думает: с какой бы стороны он ни входил в реальность, он оказывается в той же точке — в точке одиночества, тоски, невыносимости любви. Да, он так и назовет это, пожалуй: невыносимость любви.

(Горе луковое.)

Глеб думает о том, что помощи ждать неоткуда, что даже Левин наверняка не знает, где выход, а Левин вообще-то знает все. По крайней мере, по сравнению с Глебом. Хотя и это смешно. Глеб чувствует себя героем фантастической повести, Марти таким Макфлаем, который надеется только на безумного ученого.

Но тем не менее все время думает о его словах. О маяке, об истинной любви. Глеб спрашивает себя, какая из его любовей истинная — к Геле? к Линде? а может, к кому-то еще? Глеб перебирает в памяти всех своих женщин, как будто листает записную книжку.