Лаат сам поднялся с места. Добрался до меня, и стал сдирать с шеи платок. Я стояла безропотно, как неживая, хотя было больно от его жестких рывков и ногтей, задевавших кожу. Первосвященник, взяв меня за волосы, чуть одернул голову назад, и повернув ее в бок. Куда как явственно оголился безобразный шрам с четкой, очень проступающей черной змеей поверх ожога. Увидеть лица Эльконна в этот миг мне не удалось, но я увидела лицо Илиана.

Оно изменилось. Но не так, как положено было измениться лицу цатта. Столько чувств в нем металось, и столько терзания, что я нашла возможность тепло улыбнуться ему, - в благодарность за все, что он для меня сделал, и в благодарность за этот взгляд. Я поняла, что я не могу ни ненавидеть Илиана, ни презирать его, ни быть равнодушной, - он был единственным человеком в этой комнате, который не был мне врагом. И он бы никогда не ударил меня, как недавно грозился.

– Теперь вы видите, господин Эльконн! Видите?!

Вассал не отвечал.

А что он мог ответить? Первосвященник не смущался выражений, в которых описывал то, что знал обо мне. Десять лет назад я бежала из дома, и с той поры встала на путь распутства и порока, бесчестия и преступной вульгарности, и была возвращена в отчий дом не просто блудной дочерью, а страшным проклятием самому отцу, - с клеймом Змеиного Алхимика! Я выжила, а значит, за свою жизнь продалась в услужение колдуну, в моей душе демоны. Это стало тайной для родного Берега. Ходили слухи о моем возвращении, но также все укрывалось слухами о том, что я замаливаю свои грехи у богов... Лаат ссылал меня в далекие храмы, и сотни служителей своими молитвами, омовениями и моим аскетизмом старались вернуть мне утраченную душу. Но знак не исчезал, и первосвященник стал выжигать его, но змея вновь выползала. Лаат рассказал и о том, что осмелился вернуть меня к миру, пока он ищет долгожданного избавления, тем более что свет, так и не увидел госпожу Сорс после возвращения ни разу.

– И снова побег!

Первосвященник потребовал вернуть печать. Я ни словом не отвечала ему, и он, в конце концов, отпустил мои волосы, решив вернуться в свое кресло. Речь утомила его. Сам переезд, само путешествие сюда подорвало его самочувствие сильно. Он хотел только пережить еще один день, - завтрашний, чтобы покой вернулся к нему.

Я взглянула в дрожащее лицо Эльконна и засмеялась. Меня вдруг обуял такой хохот, что я испугалась сама себя - так не могла остановиться. Свой знак на шее я почувствовала, как горячее кольцо, которое вдруг разомкнулось и задвигалось, приятным теплом скользя по шее к открытому вырезу платья. Мгновенно побелевшие лица и ужас в глазах подсказали мне, что ощущения не ложны - змейка действительно ожила, и сейчас сворачивается знаком бесконечности у меня на грудине, под шеей, потом окольцовывается и вновь ползет к рубцу, с которого ее сводили.

Я перестала смеяться, я видела, как Эльконн без чувств оседает на пол, а первосвященник не шевелится и не дышит, словно мертвая соляная статуя. Единственный Илиан не был напуган, был лишь изумлен.

– Вам не сломить меня, не подчинить...

Я поняла, что говорю на языке древних! Я произношу звуки, раздающиеся страшно для ушей, не понимающих этого.

– Уведите ее...
– сипло выдавил Лаат страже, которая стояла позади, скручивая руки, не видя то, что видели другие.

Мне больше не приносили ни еды, ни питья, ни даже простой воды для умывания, но к счастью не засадили и за решетку, а вернули в комнату. Помощник Илиан зашел ко мне, когда за окном начало смеркаться.

Я по-королевски раскованно сидела в кресле, будто не тюремные стены меня окружали, и не завтра надо мной будет вершиться рок, а я сторож этой крепости, и рок вершить мне, а не им. Илиану, однако, я снова по-дружески улыбнулась.

– Не боишься Миракулум?

– Я знаю, что думают о нем на этом Берегу, и разделяю это мнение.

– Ты вероотступник?

– Предрассудки мне чужды.
– Он колебался, прежде чем продолжить о чем-то говорить.
– У Эльконна теперь нет выхода, Рыс.

– Не сомневаюсь.

– Но сейчас он боится тебя больше смерти.

– И не зря, - злорадно подыграла я.

– Он уже отдал мне распоряжение убить тебя, как только гости покинут крепость, и уедет первосвященник...

Если бы он знал, что мое спокойствие исходит из веры, что завтра не состоится даже самого венчания, не то что убийства после. Что Аверс, сам или с чьей-то помощью, никогда не допустит этого, как не допустил удара.

– Какая самонадеянность.

Но в глазах Илиана было далеко до спокойствия. Он подошел ближе, с непониманием глядя на меня сверху вниз, и его брови сходились в отчаянном изломе неверия:

– Неужели ты не понимаешь, что я сказал тебе?

– Понимаю. Он отдал тебе приказ...

– Я расскажу первосвященнику о его намерениях. И уговорю его поставить условие, - чтобы вассал принял во владение твоим приданым только после появления наследника...

Я изумилась:

– Ты заставишь Эльконна спать со мной?!

– Он никогда не дотронется до тебя. Скорее слукавит, показав Лаату чужого новорожденного... и это значит, что он не станет убивать тебя ровно столько, сколько месяцев необходимо для вынашивания ребенка, и мы выиграем время...

– Мы? Время? Для чего?!

– Я найду способ...

Это было безжалостно, но я оборвала его пылкую речь смехом. Не сдержалась.

– Ты перехитришь самого себя, Илиан! Ты не предлагаешь мне побег прямо сейчас, потому что трезво мыслишь, - нам не уйти даже по твоим обходным тропинкам. Что за пределы крепости мы, если и уйдем, то на день отрыва, а потом нас поймают и убьют. Нас могут поймать еще у ворот, если на то пошло. Ты хочешь решить проблему без крови, с умом, без риска, без преследования или преступления... и стараешься только выиграть время, надеясь, что твоя светлая проницательная голова подкинет тебе идеальный выход!