Мой черный юмор об амнезии, возможно, и был бы оценен, не будь мужчина так напряжен. В конце концов, он смягчился.

— Это можно понять.

Он снова замолчал, хотя мне все еще было ужасно неловко. Чувство стыда удвоилось, когда я осознала, что больше всего меня волновало, что он подумает о моем теле. Вероятно, он привык к красивым женщинам с идеальной кожей, как Амели, тогда как мое тело было покрыто шрамами. Как будто многочисленные мелкие травмы были недостаточны, большие уродливые шрамы тянулись от талии до бедер. Их было много, и они были настолько уродливы, что могли напугать даже взрослых людей. Однажды я приподняла больничный халат, чтобы справить нужду, и другая женщина, оказавшаяся рядом, заметила мои шрамы. Она бежала так, словно её задница горела. Люди на улице повидали худшее. И если что-то пугало даже их, это действительно должно было быть ужасным. По крайней мере, шрамы выглядели старыми, так что вряд ли они были причиной моей потери памяти.

Доктор был скрупулезен и уделял внимание каждому сантиметру, пока участок, к которому он прикасался, не становился идеально чистым. Сначала он использовал мыльную губку, затем влажную, чтобы смыть пену, и наконец, полотенце, чтобы вытереть меня насухо. Я считала секунды, которые он тратил на очищение каждого участка кожи, чтобы отогнать неловкость и отвлечь себя.

Сто двадцать секунд.

Будь то рассчитанный шаг или врожденный таймер, наш доктор явно страдал от обсессивно-компульсивного расстройства.

Тот факт, что он был человеком с недостатками, заставил меня почувствовать себя лучше. Таким он казался более понятным. Я перестала спорить с ним и вспомнила пословицу, подходящую к моменту.

Дареному коню в зубы не смотрят.

Доктор не сделал ничего, кроме как накормил меня и оказал медицинскую помощь. Разве не этого я хотела – еды и лечения? Не стоило так драматизировать, если всё это было частью его ухода.

Я продолжала уговаривать себя, пока он не добрался до верха. Тонкая белая простыня едва прикрывала мою грудь, особенно когда он отодвинул её, чтобы вымыть живот и область под грудью. Я скрестила руки в жалкой попытке сохранить скромность. Хотя соски были скрыты от его взгляда, его методичные движения оставляли мало места для фантазии.

К тому времени, когда он закончил, простыня промокла насквозь. Я натянула её на грудь, но мокрая белая ткань была безжалостна. Она стала мокрой, прозрачной и выглядела еще неприличнее, чем прежде. Затвердевшие соски выпирали, как маленькие холмики, и я внутренне застонала.

Он, пребывая в блаженном неведении, вытирал излишки воды полотенцем. Его большой палец то и дело задевал мои соски. Теперь они реагировали в десять раз сильнее, чем прежде, пока это не стало почти болезненным. Я понятия не имела, чувствовал ли он их твердость под своим пальцем, лишь бессильно рухнула на матрас, когда он счел, что я достаточно сухая.

Мужчина приподнял меня одной сильной рукой, чтобы помыть спину, а затем двинулся ниже, вооружившись парой губок и полотенцем. Я крепко сжала бедра, когда он стал оттирать грязь с моих колен и голеней, спускаясь к ступням. И только я подумала, что кошмар закончился, доктор переместился к моим бедрам и опустился на колени. Влажная губка скользнула по моим бедрам, которые он раздвигал всякий раз, когда я пыталась сомкнуть их. Когда он добрался до внутренней поверхности бедер, я уставилась в потолок, пока он проделывал то же самое с самой интимной частью моего тела. Должно быть, свидетельство жара, охватившего мое тело, проступало сквозь раскрасневшуюся кожу.

Хотя я откровенно пялилась на его грудь, доктор, к его чести, казалось, был совершенно равнодушен к моей наготе. Возможно, она вызывала у него отвращение.

Почему бы и нет?

Без больничного халата, служившим щитом, ужасные шрамы были выставлены на обозрение.

К моему изумлению, доктор невозмутимо продолжил круговые движения, словно уродливые рубцы были самой естественной вещью на человеческом теле. Если у него и была какая-то реакция, он не дал ей проявиться. Он выглядел более потрясенным, когда я впервые посмотрела ему в глаза, чем теперь, увидев мои чудовищные шрамы.

Почему?

Отвлеченная отсутствием реакции, я даже не заметила, как его пальцы скользнули между бедер. Слишком поздно я поняла, зачем ему понадобилось полотенце – губка была бы слишком грубой для того, что он задумал.

Мои глаза готовы были вылезти из орбит, и вдруг из памяти исчезло не только прошлое. Я онемела, словно разучилась говорить.

Он собирался... о Боже.

Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо.

У него было ОКР, только поэтому он хотел очистить всё. Мужчина, выглядевший так, как он, да еще и врач, вряд ли мог интересоваться кем-то вроде меня – по крайней мере, не в таком смысле. Он был совершенно не в моей лиге. Скорее уж это я пускала на него слюни, тогда как он сохранял профессионализм, думая только об уходе за пациенткой.

Мантра успокаивала меня, и с каждым повторением я расслаблялась всё больше. Закрыв глаза, я убедила себя, что ничего не существует, кроме звука волн и его дурманящего аромата. Я расслабилась и позволила влажной ткани скользнуть между бедер. Когда я наконец забыла обо всем остальном, я осознала, что теплое полотенце, ласкающее мою кожу, ощущается приятно. Слишком приятно. Особенно когда его большой палец случайно касался половых губ. Мои чувства обострились, бедра задрожали, и мне всё время хотелось, чтобы он задержался в этом месте чуть дольше.