Бруно же я ничего должна не была. По сути, я его даже не знала. Но он заставил меня пережить настолько ошеломляющие по силе чувства, что прямо сейчас показалось таким естественным — склониться еще ниже и коснуться первым осторожным поцелуем его шеи, потом подбородка, ключиц.

Руки начинали подрагивать от напряжения, и пытаясь скрыть эту дрожь, я легко, унизительно неловко провела по его груди вниз, чтобы забраться под подол рубашки и наконец коснуться ладонью кожи.

То ли не веря до конца в мое согласие на то, что он предлагал, то ли еще почему-то, но Бруно застыл, замер подо мной. Кажется, даже задержал дыхание.

Он не пытался торопить, и, сняв с него рубашку, я продолжила изучать его ладонями и взглядом. На нем обнаружились несколько маленьких шрамов, не замеченных мною вчера в горячке. Он был отлично сложен. И с каждым легким прикосновением мне все проще было убедить себя в том, что этот случай слишком жаль упускать.

Несмотря на то, что, кроме Удо, сравнивать мне было толком не с кем, мой муж в качестве любовника не шел ни в какое сравнение с ним, а сама мысль о том, чтобы подпустить к себе кого-то из грубоватых мужиков или слащавых вельмож в родных местах казалось невыносимой. После моего отъезда из замка герцога подобное едва ли повторится, и сейчас можно было распробовать как следует, чтобы запомнить это.

— Мира, — он позвал тихо и очень серьезно, и я подняла глаза, не понимая, о чем столь срочном и важном можно говорить сейчас.

Бруно смотрел на меня пристально, и даже в темноте я заметила, что глаза у него снова потемнели.

— Поцелуй меня.

Это был не приказ, не настойчивая просьба. Просто предложение.

Даже не пытаясь спорить, я подалась ближе и, коснувшись его губ, замерла.

Меня целовали, но мне впервые доводилось целовать самой, и сердце снова зашлось от неловкости и глупого страх, что он посмеется и не ответит.

Бруно ответил. Он разомкнул губы, но не пытался перехватить инициативу, а я очень быстро забыла о том, что боялась быть неуклюжей, настолько это оказалось обжигающе приятно — получить власть над ним, вести его самой, пользоваться его доверием.

В этом счастливом опьянении так просто оказалось опуститься ниже, когда стало нечем дышать, повторить путь собственных ладоней губами.

Я задержалась над сердцем, наслаждаясь тем, как быстро оно бьется, а после двинулась ниже, потерлась щекой о его живот, небольно прихватила кожу, и замерла.

Он продолжал лежать подо мной неподвижно, но был порядком заведен, и чувствуя, как краска снова приливает к щекам, я взялась за его пояс.

И вот это оказалось стыдно по-настоящему. Бруно не стеснялся остаться обнаженным передо мной, а я с трудом могла вдохнуть, стягивая с него одежду.

Он был уже полностью готов, и проводя рукой по его бедру, я напомнила себе, что не обязана. Что даже для мужа я не делала ничего подобного.

А после осторожно коснулась его члена, обхватила ладонью, и прикусила губу, привыкая к этому ощущению.

Удо не слишком любил, когда я трогала его в ответ, хотя по началу мне и было любопытно.

Бруно же замер, приподнявшись на локтях, и его взгляд, который я чувствовала затылком, стал бешеным.

— Мира.

Теперь это была совсем другая интонация — по-прежнему не глядя на него, я кожей улавливала его тревогу. Зная, как доставить удовольствие мне, он не хотел, чтобы я делала что-то неприятное и недопустимое для меня.

Это оказалось настолько трогательно, что я тихо засмеялась, поднимая голову и с поразившей меня саму легкостью встречая этот взгляд.

— Кажется, теперь кто-то другой сгорает от стыда.

Он так очевидно поперхнулся всем, что хотел мне сказать, всем, для чего подбирал слова так тщательно, что мне стало еще и весело.

Сжав его смелее и тихо задохнувшись от ощущения такой нежной кожи под ладонью, я снова потянулась к нему, ловя губами губы.

— Ты же хотел мне что-то показать, лесник?

Зная о подобном лишь из пары фривольных книг, я подчинилась мудрому инстинкту, и он не подвел — помог провести рукой вверх-вниз правильно, сжать его немного крепче.

Я пробовала ласкать его то быстрее, то медленнее, а взгляд Бруно прямо передо мной становился совершенно неописуемым.

Взглядом человека, получившего то, на что не осмеливался всерьез надеяться. И я поцеловала его снова, — на этот раз так, как честной женщине целовать никого и никогда не пристало: жадно, требовательно, почти зло.

Все равно стало, как это выглядит и что он подумает после, гораздо важнее была сама возможность чувствовать от него взаимность и хотеть этого так сильно, как хотела я.